Садимся за угловой стол. Я рассказываю — коротко, по делу. Зинаида Петровна слушает. Не перебивает — ни разу. Это само по себе необычно. Когда я заканчиваю — молчит долго.

— Верочка, — говорит наконец.

— Да.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Это Вася, — говорит она. — Васенька Чапин. Я его с малолетства знаю. Он мухи не обидит.

— Зинаида Петровна. Тридцать человек отравились.

— Он не хотел.

— Я знаю что не хотел, — голос у меня ровный — я слежу. — Но сделал. И нам надо с ним поговорить. До Грача.

Зинаида Петровна смотрит на стол. На руки. На Мусса. Мусс кивает. Или зевает? Котов никогда не поймешь.

— Хорошо, — говорит она тихо.

Маша не говорит ничего. Правильно делает.

Вася живет на Речной улице — пять минут от центра, старый дом, большой двор, полный инструментов и запчастей от всего на свете. У забора — велосипед без колеса. У крыльца — три пары сапог разного размера. На веревке — рабочие комбинезоны.

Двор человека, которому всегда есть что починить.

Стоим у калитки.

Вася появляется из сарая — в комбинезоне, с ключом в руке. Рыжий, широкий, улыбка на пол-лица — такая всегда, с детства, я помню эту улыбку еще по школе.

Видит нас. Улыбка не пропадает — просто меняется. Становится другой. Виноватой.

— Верка, — говорит он.

— Привет, Вась.

Молчание.

— Зайдете? — говорит он.

— Зайдем.

Усаживаемся на лавке у крыльца — та же конструкция что у Лося, только тут вместо табличек про пестициды — банки с гвоздями и мотки проволоки. Вася садится на табуретку-пенек напротив. Ключ вертит в руках.

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго — тем самым взглядом.

— Вася, — говорит она.

— Зинаида Петровна.

— Понимаешь зачем мы пришли?

Он кивает. Смотрит на ключ.

— Вась, — говорю. — Расскажи.

Молчит, смотрит на свои руки. Потом кладет ключ на колено. Поднимает взгляд — не на меня, куда-то на забор.

— Я видел как тебе тут хорошо, — говорит. — Каждое утро приходил, смотрел. Улыбаешься, печешь, Мусс твой сидит, все красиво, только…, - запинается. — Только глаза не те.

— Вась!

— Нет, ты послушай, — голос у него тихий, не оправдывающийся. Просто говорит. — Ты тут. Он там. Я ему звонил. Спрашивал. Он — всегда — нормально. А я то слышу, что ненормально. И вижу, что ты тут тоже… Он один. Ты одна. Я ему — приезжай. Он — не могу просто так приехать, — вздыхает. — Два дурака, прости господи.

Маша рядом не дышит.

— И ты решил помочь, — констатирую.

— Ну! — Он наконец смотрит на меня. — Думаю — вот же просто все. Закроют кондитерскую на проверку — ты к нему поедешь. Ну или он приедет — помочь, поддержать. Поговорите. Помиритесь. Все.

— Все, — повторяю.

— Ну я не знал что так выйдет, — пожимает плечами. — Верка, честно. Я в аптеке спросил — что-нибудь безвредное, чтобы организм… так сказать… почистить. Мне дали. Сказали — легкое, взрослому человеку ничего не будет.

— Ты видел, что было? Всем этим взрослым людям?

Он молчит.

— Вася.

— Ну я думал — чем больше положу, тем лучше сработает, — качает головой. — Не рассчитал, ну.

— Не рассчитал, — говорю.

— Верка, я не хотел!

— Я знаю, что не хотел, — я смотрю на него. — Но тридцать человек, Вась. Мэру совсем плохо было.

— Я знаю, — трет лицо рукой. — Я потом по городу ходил и слушал как всем было плохо и думал, господи что ж я натворил, — запускает руку в волосы. — Я дурак, Верка. Я знаю, что дурак…

— Знаешь?

— Верка. Ты злишься.

— Очень.

— Имеешь право.

Зинаида Петровна сидит тихо. Смотрит на Васю — и в ее взгляде нет того осуждения которое я ожидала. Есть что-то другое. Усталое и нежное одновременно.

— Васенька, — говорит она.

— Зинаида Петровна, — говорит он. — Я знаю. Не надо.

— Надо, — говорит она. — Ты пойдешь к Грачу.

— Пойду.

— Сам.

— Сам.

— Сегодня.

— Сегодня, — соглашается он. И смотрит на меня. — Верка. Ты как?

— Я? — говорю.

— Ну. В целом. Ты здесь, кондитерская, все это, — он мнется. — Ты правда нормально?

Я смотрю на него. Вася Чапин. Такой… почти родной же. Добрый, заботливый. Который каждое утро приходил за безе и видел что глаза не те. Который решил помочь — по-своему, по-васиному, катастрофически.

Который не спал наверное все эти дни.

— Нормально, — говорю наконец. — Злюсь на тебя очень. Но — нормально.

Он кивает. Облегченно как-то.

— Игорек приехал, — говорит.

— Угу.

— Ты с ним поговорила?

— Поговорила.

— И?

— Вась, — говорю. — Ты сначала к Грачу. Потом поговорим.

Он встает. Снимает комбинезон прямо здесь — под ним рубашка и джинсы. Вешает на гвоздь у сарая. Берет ключи.

— Зинаида Петровна, — говорит. — Вы на меня не сердитесь?

— Сержусь, — говорит она. — Но ты все равно хороший человек, Вася. Просто глупый иногда.

— Знаю, — говорит он.

— Иди.

Он идет. Мы смотрим ему вслед — три женщины на лавке у чужого крыльца, которое все сплошь в банках с гвоздями и мотках проволоки.

— Ну вот, — говорит Зинаида Петровна.

— Ну вот, — говорю.

— Что теперь? — спрашивает Маша.

Я встаю. Смотрю на Речную улицу — Вася уже свернул за угол, торопится, пока не передумал.

— Теперь ждем, — говорю. — Грач разберется с Васей. И откроемся.

— А Игорь? — говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю на сосны.

— Игорь, — говорю. — Это отдельный разговор.

— Когда?

— Когда дойдут руки.

— Вера Андреевна, — говорит Маша осторожно, — у вас сейчас такое лицо…

— Какое?

— Ну, — она ищет слово. — Как когда вы считаете варианты. Только не про торт.

Зинаида Петровна едва заметно улыбается.

Я иду к калитке.

— Идем, — говорю. — Мусс один. Как бы еще чего не пожевал.

Грач приходит на следующее утро. Ровно в одиннадцать — как в первый раз. Я начинаю думать что это у него такой ритуал. Одиннадцать утра, мятая рубашка, папка под мышкой.

Стучит — три раза, вежливо. Открываю.

— Вера Андреевна, — говорит. — Можно?

— Заходите, — отступаю. — Чай будете?

Он улыбается — первый раз за все наше знакомство.

— Буду, — говорит. — Спасибо.

Усаживается за угловой столик — тот же что в первый раз, кладет папку. Мусс смотрит на него с витрины — уже без первоначального подозрения, привык.

Достаю печенье. Лимонное.

— Вася к вам приходил, — говорю. Не вопрос.

— Вчера вечером, — говорит Грач. — Сам пришел. Это хорошо — когда сам.

— Все рассказал?

— Все, — он берет печенье. — Подробно. С деталями. Галина Сергушина из аптеки подтвердила — покупал. Препарат рвотный, безрецептурный. Дозу превысил в несколько раз. Отсюда и эффект.

— Он не хотел навредить.

— Я понимаю. Но хотел — не хотел, это суд решит. А вы… его защищаете?

— Защищаю, — говорю. — Но это не значит, что он не виноват.

Грач кивает. Записывает что-то.

— Артем Снегирев? — спрашиваю.

— Проходит как свидетель.

— А вознаграждение?

— Это, Вера Андреевна, проблемы Пня, а не Антона.

— Согласна, — киваю.

Он допивает чай. Берет еще печенье — уже автоматически, не спрашивая. Это почему-то приятно.

— Ну что же, — закрывает папку. — Дело раскрыто. Лицензию вам возвращают. Я уже в мэрию позвонил. Бумаги сегодня оформят — завтра можете открываться.

Я смотрю на него.

— Правда?

— Правда, — говорит он. И в первый раз за все время смотрит на меня не как следователь на свидетеля — просто как человек на человека. — Вы, Вера Андреевна, хорошо держались. Не ныли. Не мешали. Ну и... - он мнется, — немного помогли.

— Немного?

— Ну, — говорит он. — Официально я сам все раскрыл. Понимаете?

— Понимаю, — говорю.

— Вот и хорошо.

Встает. Застегивает пиджак.