— Спасибо, Людмила Степановна, — беру коробку.

— Не за что, — смотрит через мое плечо — видит Зинаиду Петровну, кивает с вежливостью арктической температуры. — Зинаида.

— Людмила, — отвечает Зинаида Петровна с такой же теплотой.

— Ну, я не буду мешать, — Сорокина улыбается мне — широко, долго. — Выздоравливай, Верочка. В смысле… ну, ты понимаешь.

Киваю, закрываю дверь. Иду к столу, ставлю коробку, открываю крышку. Внутри — эклеры. Красивые, ровные, с шоколадной глазурью. Смотрю на эклеры. Смотрю на Мусса. Мусс подходит, нюхает коробку. Смотрит на меня. Разворачивается и уходит за прилавок.

— Именно, — говорю я.

Зинаида Петровна деликатно молчит.

— Это же глупо…, - начинаю я.

— Конечно глупо.

— Но Мусс даже лизнуть не попытался.

— Мусс умный кот.

— А если… это она?

Зинаида Петровна поднимает палец вверх.

В кармане вибрирует телефон — Маша. Не звонок, ссылка на видео-пост в соцсети. Я нажимаю.

На экране — Маша крупным планом, за спиной угадывается улица перед «Причалом».

— Всем привет, — говорит она заговорщицким шепотом, — я Маша, и я веду собственное расследование, потому что мой работодатель невиновен. Я там была и все видела, и вам сейчас все расскажу...

Под видео — четыре тысячи просмотров. Комментарии: «Девочка, удачи», «Сосновец?? Я там была», «Ждем следующую серию», «А торты там вкусные?».

Я смотрю на экран. Потом — в потолок.

— Зинаида Петровна, — говорю.

— Да, Верочка?

— Как вы думаете — за самодеятельность сотрудника несет ответственность работодатель?

Зинаида Петровна смотрит на мой телефон. Читает комментарии. Поднимает взгляд.

— Верочка, — говорит она. — У нее уже четыре тысячи просмотров.

— Я вижу.

— К завтрему будет десять. Мы тебя отстоим!

— Зинаида Петровна…

— Ешь пирожок, — говорит она.

Идея идти к Сорокиной и прижать ее к стенке принадлежит Зинаиде Петровне.

Разумеется.

— Верочка, — говорит она на следующее утро, входя без стука с пакетом сдобы, — собирайся.

— Куда?

— Пойдем в «Сладкий уголок». Она у нас не отвертится!

— Но…

— Никаких «но», — перебивает. — Надо печь булки сразу, пока клейковина не застыла! Я знаю о чем говорю.

— Ладно, — вздыхаю. — Идем.

— Я с вами! — Маша возникает из подсобки, где она переставляла банки с вареньем «для порядка». — Мне нужен материал.

— Никакого материала! — отрезаю.

— Но у меня уже одиннадцать тысяч просмотров! — достает телефон, тыкает в меня. — Подписчики на ваше стороне! Вы читали комментарии?

— Читала, — опускаю глаза, — «Какой ужас, бедная кондитерша»…

— Ну это они так сочувствуют.

— Я поняла.

Маша убирает телефон. Смотрит на меня с выражением человека, у которого возникла «гениальная идея».

«Господи».

— Вера Андреевна, — шепчет. — Мы же все втроем можем…

— Мы?

— Ну да. Вы, я, Зинаида Петровна. Она знает всех, вы умеете считать варианты — вы сами так сказали следователю, я слышала через дверь — а я...

— Ты слышала через дверь?

— Я случайно стояла рядом! Ну и вот… вы, Зинаида Петровна и я… как фиксатор!

— Кто?

— Ну тот кто все фиксирует.

— Документалист?

— Ага.

Я смотрю на Зинаиду. В ее глаза нехороший блеск.

«Господи боже мой…».

— Маша, — говорю я. — Это не сериал.

— Конечно нет, — соглашается она. — Это круче! Трукрайм!

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю на Мусса. Мусс смотрит на Машу с умеренным интересом — примерно как на нового покупателя с непредсказуемым поведением.

— Маша, — говорю снова. — Если ты снимаешь подозреваемых и выкладываешь в интернет — это называется не «документальность», это называется «проблемы с законом».

— Я не буду снимать подозреваемых, — говорит она. — Я буду снимать процесс. Атмосферу. Городскую среду.

— Городскую среду?

— Ну… и иногда подозреваемых. Но со спины!

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Ищу поддержки. Ага. Щас…

— Вперед, мои Агаты Кристи! — ноль поддержки, один энтузиазм. — Зададим этой старой перечнице жару!

— Ура, — вопит Маша.

— Вперед, — мямлю я и делаю шаг за ними…

«Сладкий уголок» находится через улицу.

Звякаем колокольчиком над дверью. Сорокина стоит за прилавком — в переднике с вышитыми розочками, с кондитерским мешком в руке. Видит нас. Выражение лица за полсекунды меняется от «добро пожаловать» до «надо же кого принесло».

— Верочка. Зинаида. И... девочка.

— Маша, — говорит Маша.

— Да, — соглашается Сорокина, не запоминая.

— Людмила Степановна, — киваю. — Можно поговорить?

— Отчего нельзя, — кивает в ответ — но не мне, а на столик у окна. — Садитесь.

Садимся. Маша пристраивает телефон к вазочке под видом «просто положила». Я делаю вид, что не замечаю. Сорокина садится напротив. Складывает руки. Смотрит на меня с той самой гирляндой в глазах, что была у нее в прошлый раз: сочувствие, злорадство, сочувствие, злорадство.

— Ты пришла спросить, не я ли это, — говорит она.

— Пришла поговорить, — смягчаю.

— Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.

— Хорошо, — говорю. — Не вы ли это?

— Нет, — говорит Сорокина.

— На банкете вы сказали, что не ели торт.

Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом — на меня.

— Сказала, — говорит.

— Это правда?

Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.

— Не совсем, — говорит она наконец.

Зинаида Петровна щурится.

— Ела, — говорит Сорокина — ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. — Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, — пожимает плечами. — Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.

— И как? — спрашиваю.

Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.

— Хороший торт, — говорит она. — Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.

— Спасибо, — говорю осторожно.

— Мне тоже плохо было, — вздыхает она. — К утру прошло. Я крепкая.

— Зачем же вы сказали, что не ели? — вздыхаю в ответ.

— Подумала: раз я — не отравительница — нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.

— Это важно для следствия, Людмила Степановна.

— Теперь вижу, — говорит она.

Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.

— Хорошо, — говорю. — Если не вы — то кто?

Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу — или сквозь нее.

— Лось, — говорит.

— Виктор Семенович?

— Он самый, — она складывает руки на столе. — Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно — Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, — говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. — Всегда. И тут пришла — смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?

— Вы уверены, что это был служебный коридор?

— Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.

Маша у вазочки перестает дышать.

— И вы не спросили его — что он там делал? — говорю.

— Нет, милая, — она качает головой. — Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла — а что же он там делал?

— Зачем Лосю травить мой торт? — говорю медленно.

Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.

— Он ненавидит кондитерские, — говорит она просто. — Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит — сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, — протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. — Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.