И ничего не требовал сверх этого.

Его вторая рука коснулась моего лица. Большой палец остановился возле скулы.

Я вздрогнула.

Не от страха.

Тимур сразу отстранился на несколько сантиметров.

— Всё нормально? — спросил он.

Я ненавидела его за вопрос.

Потому что он давал возможность остановиться.

И потому что я не хотела.

— Да, — прошептала я.

Я снова потянулась к нему.

На этот раз Тимур встретил меня.

Поцелуй стал глубже, увереннее. Всё ещё осторожным, но уже не робким. Я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали ткань на моей талии.

Сердце билось так громко, что я почти не слышала ничего вокруг.

Не слышала шагов Жени за стеклом.

Не слышала телефонов.

Не слышала даже собственных мыслей.

Пока Тимур внезапно не замер.

Его ладонь на моей талии напряглась.

Он перестал отвечать.

Я отстранилась, тяжело дыша.

— Что?

Тимур смотрел не на меня.

Поверх моего плеча.

На основную камеру.

Сначала я решила, что он испугался. Передумал. Вспомнил ставку или понял, что поцелуй станет ошибкой.

Потом проследила за его взглядом.

Камера, которую Женя выключила физической кнопкой, была направлена прямо на нас.

На её корпусе горел красный индикатор.

Запись шла.

Красный индикатор горел меньше трёх секунд.

Тимур отпустил меня так резко, словно камера направила на нас оружие. Одной рукой он заслонил объектив, второй выдернул кабель питания из стены. Студийный свет погас вместе с монитором. В комнате остались только аварийная подсветка у двери и синий прямоугольник системного блока.

— Женя! — крикнул он.

Дверь аппаратной распахнулась почти сразу.

— Что случилось?

— Камера включилась.

Женя посмотрела на погасший объектив, затем на нас. Моих губ она разглядывать не стала, хотя по лицу было видно: всё поняла.

— Я её выключила физически, — сказала она.

— Индикатор горел, — ответил Тимур. — Запись шла.

Он не пытался сохранить спокойствие. Впервые я видела его по-настоящему испуганным. Не за команду, деньги или собственную репутацию.

За то, что наш поцелуй мог уже оказаться у кого-то на экране.

Женя метнулась к аппаратной.

— Ничего не включайте. Вообще ничего.

— Сервер отключён, — напомнила я.

— Сервер — да. У камеры внутренняя память.

Тимур снял устройство со штатива. Он держал его осторожно, не касаясь кнопок и разъёмов.

— Карта внутри?

— Должна быть пустая, — ответила Женя. — Я вынула основную. Но у этой модели есть резервный накопитель.

— Его можно достать?

— Можно уничтожить данные.

— А можно передать специалистам.

Он уже набирал номер службы безопасности.

На этот раз я не спорила.

Мне всё ещё казалось, что я чувствую его ладонь на талии. Губы горели, дыхание не успело выровняться, а внутри вместо стыда или сожаления была только одна мысль: не отдавать это им.

Не каналу.

Не участникам ставок.

Не тысячам людей, которые ожидали моего признания, будто имели право получить подтверждение.

Поцелуй был моим.

Первым поступком за последние дни, который я совершила не в ответ на чужую публикацию. Не чтобы доказать Тимуру или зрителям, что они ошибаются. Я поцеловала его, потому что сама захотела.

И именно поэтому перспектива увидеть этот момент в канале пугала сильнее предыдущих утечек.

— Запись никуда не уйдёт, — сказал Тимур после разговора со службой безопасности.

— Ты не можешь знать.

— Камера не подключена к сети.

— Несколько минут назад мы тоже считали, что она выключена.

— У неё физически нет соединения.

Женя выглянула из аппаратной:

— Он прав. После отключения сервера всё сетевое оборудование изолировали. Даже если файл записался, автоматически его передать невозможно.

— А вручную?

— Только если кто-то заберёт устройство.

Тимур прижал камеру к боку.

— Не заберёт.

Он произнёс это так, словно готов был стоять с ней до утра.

Через пятнадцать минут приехали двое специалистов по оборудованию и сотрудник безопасности. Камеру упаковали в защитный контейнер, составили акт и увезли для проверки. До результатов нам запретили пользоваться студией.

Женя осталась подписывать документы, а мы с Тимуром вышли в коридор.

Он шёл рядом, но не касался меня.

После поцелуя это расстояние ощущалось странно. Словно между нами произошло что-то большое, а тело всё ещё подчинялось старым правилам.

— Ты жалеешь? — спросил Тимур.

Я знала, о чём он.

— О камере?

— Не только.

— Нет.

Он остановился.

Я прошла ещё два шага и обернулась.

Тимур смотрел на меня без привычной усмешки. В полутёмном коридоре его лицо казалось жёстче, чем обычно, но сейчас за внешней уверенностью я легко замечала напряжение.

— Это не признание, — напомнила я.

— Я помню.

— И не означает, что мы встречаемся.

— Хорошо.

— Не говори так спокойно.

— Как нужно?

— Не знаю.

— Тогда я выбрал безопасный вариант.

Я почти улыбнулась.

— У тебя плохо получается выбирать безопасное.

— Учусь.

Он подошёл ближе, но оставил между нами несколько шагов.

— Можно задать вопрос?

— Задавай.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты меня поцеловала?

Я посмотрела на дверь лаборатории. За ней Женя продолжала разговаривать со специалистами. Камера уже находилась в контейнере. Никто нас не записывал.

По крайней мере, я хотела в это верить.

— Потому что ты отказался от ставки, — ответила я.

Лицо Тимура изменилось.

Едва заметно.

Но я поняла: ответ ему не понравился.

— Значит, это награда?

— Нет.

— Похоже.

— Я не раздаю поцелуи за правильное поведение.

— Тогда почему именно после отказа?

— Потому что до него я не могла понять, где заканчивается игра.

— А теперь понимаешь?

Я посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— Честно.

— Ты сам приучил.

— Значит, поцелуй тоже может быть частью игры?

— Для тебя?

— Для тебя.

Я задумалась.

— Возможно, я хотела проверить, что почувствую.

— Проверила?

— Да.

— И?

— Это второй вопрос.

— Ты не устанавливала ограничения.

— Устанавливаю сейчас.

Тимур коротко усмехнулся.

— Хорошо. Тогда один вопрос в день.

— Слишком много.

— В неделю?

— Посмотрим.

Он снова подошёл ближе.

На этот раз расстояние между нами стало таким, что достаточно было протянуть руку.

Тимур не протянул.

— А поцелуи? — спросил он.

— Что поцелуи?

— Тоже один в неделю?

— Ты уже начинаешь торговаться?

— Уточняю правила.

— Правил пока нет.

— Тогда можно?

Сердце ударило быстрее.

Я могла сказать «нет». Он бы остановился. Теперь я это знала.

Осознание собственной власти над происходящим оказалось сильнее любого флирта.

— Сейчас — нет, — сказала я.

Тимур кивнул.

Без разочарованного вздоха, без попытки убедить.

— Хорошо.

Он открыл передо мной дверь на лестницу.

Мы спустились в холл и дождались Женю. До общежития шли втроём, хотя на улице почти никого не было. Снег закончился, оставив на дорожках серую кашу.

У входа Тимур остановился.

— Завтра позвоню по поводу камеры.

— Служба безопасности сообщит Ирине Валерьевне.

— Я всё равно позвоню.

— Не вмешивай отца.

Он нахмурился.

— Я не говорил про отца.

— Напоминаю заранее.

— Хорошо.

— И не пытайся ускорить проверку через фонд.

— Не буду.

Я смотрела на него, пытаясь определить, действительно ли он согласился или просто не хотел продолжать спор у общежития.

— Алиса, — произнёс Тимур. — Я услышал.

— В прошлый раз тоже говорил.