— Курицу рубил, — ответил он спокойно, словно речь шла о самом обычном деле.

Я посмотрела на него испытующе. Кровь на руках выглядела слишком свежей и яркой.

— А где курица? — недоверчиво спросила я.

— Бегает по огороду с отрубленной головой! — пожал он плечами с такой невозмутимостью, что я поняла — он говорит серьезно.

При этих словах он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая мне проход. Его поза была расслабленной, но в глазах плясали озорные искорки — явно он получал удовольствие от моего замешательства.

— Хорошо, как набегается, принеси ее в дом, — ответила я, стараясь обойти его и не думать о том, какое жуткое зрелище представляет собой обезглавленная курица. — Надо бы суп сварить. Правда, я не умею.

Последние слова я произнесла тише, снова чувствуя стыд за свою беспомощность.

— Я тебя научу! — ответил он с улыбкой.

— А ты сам-то умеешь? — удивилась я, не ожидая такого предложения.

На лице Эдгара появилась тень, глаза потемнели, и он погрузился в воспоминания. Улыбка исчезла, уступив место выражению глубокой печали.

— Когда Малика сильно болела, я занимался всеми домашними делами, — сказал он тихо. — В том числе и готовил супы. Она почти ничего не могла есть, только жидкое...

У меня ком застыл в горле при этих словах. Боль в его голосе была такой искренней, что я невольно вспомнила свое собственное горе. Когда матери не стало, отец совсем пропал — пустился во все тяжкие, топя горе в вине и азартных играх. Всю заботу о нас с сестрой взял на себя старший брат Джафар. Ему было всего двадцать два, но он стал для нас и отцом, и матерью.

— Это хорошо, — тихо ответила я, отворачиваясь.

Не хотелось, чтобы он видел, как его слова задели меня за живое.

— А вот и курица! — объявил он, и голос его снова стал обычным.

Я проследила за его взглядом и увидела, как что-то трепыхается в кустах розмарина у дальнего угла дома. Потом наблюдала, как Эдгар подходит к кустам и поднимает окровавленную тушку птицы.

К горлу мгновенно подступила тошнота. Вид крови и мертвой плоти оказался для меня невыносимым. В голове зашумело, а во рту появился металлический привкус.

— Прости! Но готовить ты будешь сам! — выпалила я и выскочила из дома, прижав ладонь ко рту.

Мне срочно нужно было найти туалет или что-то похожее на него. Желудок сводило судорогой, а в глазах темнело.

Эдгар лишь усмехнулся моей реакции, но возражать не стал. Видимо, он понимал, что заставлять меня готовить в таком состоянии бессмысленно. Я чувствовала спиной, как его взгляд жжет мне спину — в этом взгляде была смесь снисходительного понимания и легкой насмешки над моей изнеженностью.

Спрятавшись за сараем, я дышала глубоко, стараясь справиться с приступом тошноты. Городская жизнь явно не подготовила меня к суровым реалиям деревенского быта.

Немного отдышавшись и придя в себя, я тихо вошла в дом. Ноги все еще дрожали от пережитого стресса, а в голове роились тысячи вопросов. Внутри меня росло беспокойство от осознания своего шаткого положения.

В небольшой кухне я обнаружила Эдгара с Дени. Отец с сыном сидели за старым деревянным столом и весело смеялись, занимаясь каким-то делом. Их беззаботность резко контрастировала с моим внутренним состоянием. Подойдя ближе, я увидела, что они ощипывают курицу.

Курица была вся мокрая, перья прилипли к розовой коже, а от тушки исходил странный, слегка неприятный запах — смесь мокрых перьев и пара. Дени старательно выдергивал мелкие перышки, время от времени показывая отцу свои "трофеи" и гордо улыбаясь.

Эдгар, заметив мое появление, поднял голову. Увидев выражение моего лица — наверное, я выглядела растерянной и немного брезгливой — он усмехнулся с явным удовольствием. В его темных глазах промелькнула искра насмешки.

— Мы ее кипятком обдали, чтобы перья лучше выщипывались, — объяснил он с той снисходительной интонацией, которую обычно используют взрослые, объясняя что-то очевидное ребенку.

В его словах я почувствовала скрытый вызов, словно он проверял — справлюсь ли я с простыми деревенскими делами или сразу же начну капризничать и требовать особого отношения.

— Давайте и я помогу, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

Я присела рядом с ними на низкий деревянный табурет и взяла в руки часть тушки. Мокрые перья неприятно липли к пальцам, а запах заставлял меня морщить нос, но я упрямо продолжала работу. Мне хотелось доказать — и себе, и Эдгару, — что я не изнеженная барышня, неспособная к простому труду.

Эдгар посмотрел на меня скептически, окинув взглядом мои руки с аккуратно подстриженными ногтями и нежной кожей, явно непривычной к грубой работе.

— Лучше не стоит, — проговорил он с той же насмешливой интонацией. — Испортишь еще себе маникюр. А потом будешь жаловаться на сломанные ногти.

Его слова задели меня за живое. Во мне вспыхнула гордость — та самая черта характера, которая, по словам моей матери, всегда доставляла мне неприятности.

— Надо же мне тоже чем-то занять руки, — упрямо вздернула я подбородок, принимая вызывающую позу. — И вообще, хватит указывать, что мне делать. Я уже взрослая и сама могу решать, чем заниматься.

Эдгар сжал челюсти, и я заметила, как напряглись мышцы на его лице. Видимо, он не привык к тому, что женщины ему возражают. На несколько мгновений между нами повисло напряжение, острое и почти осязаемое. Но он промолчал, лишь стиснув губы в тонкую линию.

Дени, почувствовав изменившуюся атмосферу своим детским чутьем, инстинктивно прижался ко мне. Его маленькое тепленькое тельце было таким доверчивым, что мое сердце невольно дрогнуло.

— Мама, смотри, сколько пуха я вырвал! — воскликнул он, показывая мне горсть мягких перьев и пытаясь разрядить напряженную обстановку.

— Вот молодец! — искренне похвалила я его, улыбнувшись одними губами.

К ребенку я не испытывала ни малейшей ненависти или обиды за то, что он сделал. В конце концов, решение о том, чтобы увезти меня силой, принимал его отец, а не он. Дени был всего лишь ребенком, который тосковал по матери и увидел в незнакомке ее образ.

Но чем больше я думала об этом, тем больше вопросов возникало в моей голове. Эдгар мог ведь не согласиться на безрассудную просьбу сына. Мог объяснить мальчику, что нельзя просто взять и забрать чужого человека против его воли. И вообще, у меня в голове не укладывалось — зачем взрослый, здравомыслящий мужчина решился на такой поступок? Жениться на человеке, которого едва знаешь, только потому, что его выбрал твой сын? Это было странно как минимум, а как максимум — просто безрассудно.

Закончив ощипывать курицу, Эдгар поднялся с табурета, взял тушку и направился к выходу.

— Сейчас пойду опалю ее над горелкой в летней кухне, — бросил он через плечо.

Я не решилась последовать за ним и посмотреть на этот процесс. Представляя себе какой-то древний агрегат с открытым огнем, я понимала, что это определенно что-то, с чем я никогда не сталкивалась и явно не справлюсь. Городская жизнь не подготовила меня к таким премудростям деревенского быта.

Отогнав прочь тяжелые мысли, я решила сходить за водой. Взяв стоящее в углу ведро, я направилась к колодцу. Дени тут же увязался за мной, весело подпрыгивая и болтая без умолку.

Дорога к колодцу проходила через небольшой двор, заросший травой и окруженный старыми яблонями. Воздух был свежим и чистым, совсем не похожим на городской смог, к которому я привыкла. Птицы пели в ветвях, где-то вдалеке мычала корова. Ситуация могла бы показаться прекрасной, если бы не обстоятельства моего здесь пребывания.

— Мама, я, как только тебя увидел, сразу понял, что это ты! — щебетал Дени, перепрыгивая через небольшие лужи. — Мы еще с папой сидели в кафе и ели пиццу. Я показал на тебя пальцем и сказал: "Это моя мама!"

— Что?! — ахнула я, останавливаясь как вкопанная.