— Ну что, довольна? — покачав головой с выражением усталости и легкого раздражения, Эдгар подошел к сыну и взял его за маленькую ручку.

В его словах не было злости, скорее — грустная обреченность.

— Прости, я не хотела ломать машинку, — сказала я, чувствуя, как вина давит на сердце тяжелым камнем. — Я хотела убить паука. Он мог укусить Дени!

Мне было стыдно и неприятно, что я стала причиной слез малыша..

— Это сенокосец, — спокойно объяснил Эдгар, поглаживая сына по голове. — Он совершенно безобидный. Даже если бы укусил, что крайне маловероятно, ничего страшного не случилось бы.

— А я откуда об этом знаю! — вспыхнула я, чувствуя, как щеки горят от смущения и негодования. — Я спасала жизнь малыша!

В моих словах была и искренняя забота о ребенке, и желание оправдать свой порыв, и раздражение от того, что меня не понимают.

— Ладно, спасительница, — вздохнул Эдгар, и в его голосе послышались нотки снисходительной иронии. — Я пошел за курицей для обеда. А ты пока успокой ребенка. Это была его самая любимая игрушка.

С этими словами он направился к выходу, но Дени цепко вцепился в его рубашку, явно не желая оставаться наедине со мной.

Малыш обиженно сопел, прижавшись к груди отца всем своим маленьким тельцем. Его глаза, полные слез, бросали на меня укоряющие взгляды. В них читались и страх, и обида, и детская беззащитность перед взрослой несправедливостью.

— Прости, Дени, — сказала я, опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышом. В моем голосе звучала искренняя вина и желание загладить свою ошибку. — Я правда не хотела ломать твою машинку. Я испугалась паука и... это получилось случайно.

Немного помедлила, подыскивая слова, которые могли бы достучаться до детского сердца.

— Давай попробуем починить ее вместе? Может быть, мы сможем собрать все детальки обратно. А потом ты поможешь мне приготовить обед для папы. Я еще не очень умею готовить на печке, и мне нужен такой умный помощник, как ты.

Малыш перестал плакать и надувать губы. В его глазах промелькнула надежда, смешанная с детским любопытством. Он внимательно изучал мое лицо, словно пытаясь понять, можно ли мне доверять.

— А ты расскажешь мне сказку на ночь? — спросил он тихим голосом, все еще не решаясь отойти от отца.

В его просьбе слышалась такая робкая надежда, что мое сердце сжалось от умиления. Этот малыш явно скучал по материнской ласке, по тем простым радостям детства, которые может дать только женщина.

— Конечно, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри что-то теплое откликается на его доверие. — Могу рассказать даже две сказки. Или три, если захочешь.

Дени наконец-то улыбнулся. Его улыбка была такой искренней и светлой, что мое сердце тут же растаяло. Я почти забыла, что этот маленький негодник стал инициатором моего похищения.

— Хорошо, — ответил он, отходя от отца ко мне.

Я посмотрела на Эдгара, и он одобряюще улыбнулся, а я машинально улыбнулась ему в ответ.

Наконец-то мы с Дени собрали машинку. На это потребовалось больше времени, чем я рассчитывала — маленькие детали постоянно выскальзывали из пальцев, а некоторые элементы были повреждены так сильно, что казались безнадежными. Где-то на пыльном окошке, среди засохших мух и паучьих коконов, я обнаружила едва живой тюбик клея-момента. Клей оказался густым, как патока, но все же годным к использованию. Терпеливо, по капельке, я склеивала то, что можно было спасти — колесо к оси, кабину к шасси, крохотные детальки, без которых игрушка теряла всякий смысл.

— Ну вот! Машинка почти как новая! — радостно объявила я, держа в руках результат нашей работы.

Конечно, "как новая" было сильным преувеличением. Игрушка выглядела так, словно прошла через военные действия, а потом побывала в лазарете. Но она была целая, колеса крутились, и это было главное.

Дени улыбнулся. Его маленькое лицо озарилось такой искренней благодарностью, что мое сердце сжалось от умиления.

— Спасибо! — сказал малыш, прижимая машинку к груди так нежно, словно она была живой.

— Нам нужно разобраться наконец с уборкой, — вздохнула я, оглядывая беспорядок вокруг, — А то твой отец грозился мне принести курицу. А я совершенно не умею готовить.

Сказав это вслух, я почувствовала, как щеки покрываются румянцем стыда. Двадцать лет, а я не могу сварить даже простой суп! Этот пробел нужно было срочно восполнить.

— Это плохо, — серьезно кивнул Дени, и в его детском тоне слышалась такая взрослая озабоченность, что мои щеки стали еще краснее.

— Да, я раньше как-то не задумывалась об этом, — ответила я растерянно, опускаясь на стул.

Малыш был прав. Теперь я ясно видела огромное упущение в своем воспитании. Джафар растил нас с Камиллой как мог, после смерти матери взвалив на свои плечи непомерный груз ответственности. Но он был мужчиной и не понимал, что нас, девочек, нужно готовить к роли хозяек дома.

Он нанимал слуг для всех домашних дел, обучение у нас было домашнее — никаких школ, никакого общения со сверстниками. У меня даже подруг толком не было. Разве что одна девушка, с которой я случайно познакомилась на свадьбе дальнего родственника и изредка общалась на праздниках. И то наши разговоры ограничивались обсуждением нарядов и сплетнями о женихах.

Теперь, оказавшись в реальной жизни, я чувствовала себя как слепой котенок. Все те навыки, которые должны были быть у меня в крови — готовка, уборка, ведение хозяйства — отсутствовали напрочь.

Взяв веник, который видел явно лучшие дни, я принялась старательно смахивать паутину с потолка. Пыль сыпалась мне на голову и лицо, заставляя чихать и моргать.

Затем я принялась подметать пол. Это оказалось не так просто, как казалось — мусор упорно не хотел собираться в одну кучу, а разлетался в разные стороны. Несколько раз мне приходилось начинать заново, проклиная свою неопытность.

Взяв тряпку, которая когда-то была белой, а теперь приобрела неопределенный серо-коричневый оттенок, я принялась вытирать пыль с подоконника и мебели. Пыли было столько, что тряпку приходилось полоскать каждые несколько минут. Вода в тазу быстро стала мутной и грязной.

Мытье полов превратилось в настоящее испытание. Швабра была древняя, а тряпка для мытья полов слишком тонкая. Делала я это крайне неумело, оставляя разводы и лужи, но старалась изо всех сил.

Спать в грязи я не привыкла, да и не хотела. Хотелось, чтобы было чисто и уютно. Ребенок не должен жить в такой обстановке.

Решив довести дело до конца, я вынесла матрасы во двор, чтобы их вытрясти. Один детский, легкий и тонкий, второй — побольше, предназначенный явно для взрослых. При мысли о том, что мне предстоит делить этот матрас с Эдгаром, по спине пробежали мурашки.

Я старалась не думать о том, что будет ночью. В любом случае, так просто я не дамся. Эдгар должен это понимать. В конце концов, не станет же он принуждать меня при ребенке? Мне показалось, он не такой человек. Во всяком случае, я на это надеялась.

Колотя матрас палкой и наблюдая, как из него вылетают облака пыли, я пыталась убедить себя, что смогу справиться с любой ситуацией. Но глубоко внутри жил страх — холодный, сжимающий желудок страх перед неизвестностью.

Занося матрасы обратно в дом, я столкнулась в дверном проеме с Эдгаром. Первое, что бросилось в глаза, — его руки были покрыты кровью. Алые потеки стекали с пальцев, пачкая рукава рубашки.

Я испуганно вскрикнула и уронила матрас, который с глухим стуком упал на пол.

— Что у вас с руками?! — вырвалось у меня, сердце бешено заколотилось в груди.

— У тебя! — рявкнул он недовольно, сверкнув темными глазами. — Хватит называть меня на "вы"! Чувствую себя при этом древним стариком.

В его голосе слышалось явное раздражение.

— Ну хорошо, — поджала я губы, с трудом переступая через себя. — Что у тебя с руками?

Слово "ты" далось мне с трудом. Всю жизнь меня учили вежливости и уважению к старшим, а теперь приходилось ломать эти устои.