Слушание по моей лицензии назначили на пятницу. До него оставалось три дня, а у меня имелись четыре клинка западного производства, половина счета и ни одного доказательства, кто спрятал оружие в ось повозки. Этого хватало, чтобы задавать вопросы. Для защиты лицензии требовались ответы. Я начала с деревянной шкатулки, которую привезла из резиденции. Тора увидела ее на столе и перестала ругать Йорена за покупку слишком дорогого сейфа. — Нашла, значит, — сказала она. — Три года назад. — И молчала. Я открыла крышку. Внутри лежали одиннадцать листов отцовского журнала, обернутые промасленным полотном. Бумага пожелтела, край одного листа обгорел. Записи Сайвена оставались разборчивыми: время воды, состав обоза, номера разрешений и подписи двух смотрителей. — Боялась, что заберут, — сказала я. — Забрали бы. — Поэтому правильно сделала? Тора провела пальцем над страницей, не касаясь чернил. — Нет. Правильно было сделать заверенные копии в трех местах. А спрятать под кроватью — понятно, но не правильно. Я ожидала защиты и получила точный ответ. Именно за этим позвала ее. — Здесь отсутствуют листы за последние двое суток перед гибелью отряда. — Их вырезали еще до обыска. Твой отец говорил, что один список сжег сам. — Список гражданских? — Фамилии тех, кого провел после запрета. Среди них были семьи с обоих берегов. Если бы список попал военным, саренцев судили бы как шпионов, наших — как пособников. — Он уничтожил доказательство собственного решения. — Да. — И просил тебя молчать? — Нет. Я сама молчала. Очень удобно винить мертвого за все решения живых. Она села напротив. — Но грузовые номера Сайвен записывал дважды. В основной журнал и в береговую ведомость. Восточная таможня получала копию каждого нейтрального рейса. — Почему об этом не было на суде? — После начала войны архив Тальмара закрыли. Эллерия запросила его один раз, Сарена отказала. Потом всем понадобился виновный быстрее, чем бумага с другого берега. На полях последнего листа стояли четыре номера. Два совпадали с обычными грузовыми формами. Еще два начинались буквами ВТ — восточная таможня. — А сигнальная лента? — Башни хранили бумагу десять лет. Если не списали после перемирия, последний год еще мог сохраниться, когда шло следствие. Йорен вошел с подносом и замер. — Я принес чай. Уходить? — Оставайся. Ты будешь делать копии и опись. — Сколько стоит заверение? — Узнаешь у нотариуса. — Наконец нормальная задача. К полудню каждый лист получил номер, описание повреждений и двух свидетелей. Оригиналы мы положили в сейф, одну копию отправили капитану Лассу, вторую — городскому нотариусу. Третью я взяла в Кард. Селия Ренваль жила над старым королевским архивом, хотя четыре года назад вышла в отставку. Она открыла дверь сама и сначала посмотрела на мою дорожную сумку, потом на лицо. — Ты пришла как жена Дарена? — Как Лиора Мейвен. — Суд уже закончился? — Нет. — Значит, фамилию ты выбрала раньше суда. — Да. Она отступила, пропуская меня внутрь. В комнате пахло сухой бумагой и нагретым железом. На полках стояли коробки с номерами партий свидетельских чернил. Селия не держала семейных портретов в гостиной. Единственное изображение Маркела находилось на письменном столе, рядом с архивной линзой. Я положила копии перед ней. — Оригиналы существуют? — В сейфе переправы. Опись заверяет нотариус. — Поздно, но лучше, чем продолжать прятать. — Тора сказала то же самое. — Тогда зачем пришла ко мне? — Потому что она не знает архив свидетельских чернил. Селия надела очки. Долго изучала номера, водила линейкой по строчкам, сравнивала нажим пера. Потом указала на отметку внизу. — Парный архив. ВТ-четыреста восемнадцать. Восточная таможня Тальмара. Это не номер груза, а номер их копии. — Можно запросить? — По нейтральному договору — через королевский суд или совместную комиссию двух берегов. — То есть не раньше пятничного слушания. — Если судья согласится. Что ты ищешь? — Не невиновность отца. Последовательность. Кто дал сигнал изменить маршрут Маркела и куда ушел груз, записанный рядом. Селия сняла очки. — Дарен знает, что у тебя эти листы? — Со вчерашнего вечера. Копия у капитана. — Почему не у него? — Потому что он связан личным конфликтом и закрыл от меня донесение. — Военный приказ нельзя показывать человеку, которого он касается. — Тогда нельзя использовать его, чтобы расторгнуть брак с этим человеком. Ее губы стали тоньше. — Ты думаешь, он решил избавиться от тебя из-за фамилии? — Он сообщил именно это. — Дарен не принимает личных решений из ненависти. — От этого решения, принятые без меня, не становятся совместными. Селия посмотрела на портрет Маркела. — Мой племянник погиб после сигнала с вашей переправы. — После сигнала башни. Это разные объекты. — На суде разницы не установили. — Поэтому я здесь. Она встала, подошла к шкафу и достала тонкий справочник. — Свидетельские чернила подтверждают оригинал, дату и подпись. Они не докажут, что подписант говорил правду. И не вернут погибших. — Я знаю. — Нет, пока не знаешь. Люди приходят в архив за листом, который сделает прошлое простым. Таких листов здесь нет. — Мне нужен не простой. Мне нужен настоящий. Селия открыла справочник на разделе о парном хранении. — Тогда начинай с номера партии. В любом заверенном приказе он стоит под контрольной полосой. Если Дарен говорит о закрытом документе, оригинал должен быть в архиве наместника. Запрос подает трибунал. Копия без контура ничего не стоит. — Могу увидеть хотя бы номер? — Если он указан в прошении о разводе как основание, твой юрист имеет право получить реквизиты, но не содержание. У меня не было юриста. Дарен предлагал оплатить независимого, я отказалась, потому что услышала в предложении еще одну форму контроля. Сейчас эта гордость стоила времени. — Посоветуйте человека, который не работает на Ренвалей. Селия назвала Дорена Арта, специалиста по договорам в нижнем городе. — Он терпеть не может нашу семью, — добавила она. — Для тебя это, вероятно, преимущество. Дорен взял дело в тот же день и назначил обычную ставку. Он не спросил, почему наместник не оплачивает счет. К вечеру отправил три запроса: реквизиты закрытого донесения, основание ограничения моих приемов и копию акта передачи переправы. На обратной дороге я встретила Дарена у ворот резиденции. Он был без формы, в темном дорожном пальто. В таком виде мы раньше ездили осматривать дамбы. — Селия сообщила, что ты приходила, — сказал он. — Содержание разговора тоже? — Нет. — Хорошо. — Копию журнала получил Керн. — Оригинал в сейфе и описан у нотариуса. — Почему ты не показывала его раньше? — Боялась, что изымут. — Я бы сделал копию. — И положил оригинал в закрытый архив, куда у меня нет доступа. Он не возразил. — Что тебе нужно от меня сейчас? Раньше вопрос прозвучал бы: «Что ты собираешься делать?» Теперь он спросил о моей потребности. Одной правильной фразы было мало, но я ответила. — Номер партии чернил на приказе, которым изменили маршрут Маркела. Только реквизиты, если содержание закрыто. — Я проверю право доступа. — Не передавай неофициально. — Понял. — И не ускоряй через должность. — Тогда ответ придет после слушания. — Я выдержу. Дарен посмотрел на дорожную грязь на моих сапогах. — На переправе есть охрана? — Ночная смена из двух работников. После истории с оружием Керн предложил патруль за пределами участка. — Ты согласилась? — На патруль дороги. Не на гарнизон в доме. — Разумно. Он произнес это без удивления, и я вдруг вспомнила, как в первый год брака мы возвращались с проверки дамбы. Тогда он спросил мое мнение до совещания, а не после приказа. Возможно, человек напротив меня не исчез. Возможно, ему просто слишком долго позволяли путать должность с правом. На Серый Брод я вернулась затемно. Тора ждала у западной опоры. — Вода поднялась на ладонь, — сказала она. — Камни держат, но корень придется вынимать весь. — Начнем утром. — Начнем сейчас разгружать цепь. Ночью дождь. Мы зажгли фонари и установили временные подпорки. Работа заняла три часа. Когда последнее звено легло на деревянную раму, курьер принес ответ от Дорена. В приложенной к прошению справке о закрытом донесении действительно стоял номер партии свидетельских чернил: СД-42. Тот же номер был на клинках из оси повозки и заказе Северной дороги. Совпадение не доказывало подделку. Одна партия могла обслуживать десятки документов и грузов. Но закрытое донесение, оружие и отмененный металл уже соединяла не моя обида, а запись в трех независимых местах. Я добавила номер к списку вопросов для пятничного слушания. Вечером Йорен принес расходную книгу совета, которую ему разрешили посмотреть после запроса о бюджете. Стоимость бронзы для нашей опоры появилась в ней за три дня до того, как я подала официальную заявку. — Кто-то знал сумму заранее, — сказал он. — Или сам составил расчет по моим старым чертежам. — Заказ Северной дороги сделан на весь свободный металл в городе. Ровно столько, чтобы нам не хватило на две скобы. — Значит, утечка была до подачи заявки. Доступ к черновой смете имели я, Тора, Йорен, городской оценщик и канцелярия наместника. Подозревать всех сразу было удобно и бесполезно. Я попросила каждого письменно указать, когда и кому он передавал копию. Начала с себя: первый расчет показала Дарену в доме наместника, затем отдала секретарю для регистрации. Йорен удивленно поднял брови. — Ты внесешь себя в список возможной утечки? — Я могла оставить лист на столе или назвать сумму при слуге. Проверка не должна начинаться с уверенности в собственной безошибочности. Тора указала двух поставщиков, Йорен — банковского оценщика. Так появился маршрут бумаги, который можно было проверить. Ночью мы осмотрели западную опору. Трещина на камне была свежей, но не от нагрузки: по краям виднелась светлая пыль, а под нижней скобой — след узкого зубила. — Кто-то проверял, насколько легко сдвинуть блок, — сказала Тора. — Или готовил место для следующего удара. Мы не стали чинить след сразу. Керн снял слепок, поставил скрытую метку на скобе и записал положение. Затем мы укрепили опору временным упором, не меняя внешний вид. — Приманка? — спросил Йорен. — Контроль. Если метка сдвинется, узнаем время вмешательства. Я добавила ночные обходы и ограничила доступ к чертежам. Не потому, что стены мастерской могли хранить тайну, а потому, что у каждого листа теперь был номер и получатель. К полуночи Керн привел ночного сторожа. Тот признал, что покидал пост на четверть часа, чтобы отнести заболевшей жене лекарство. Он показал аптечную расписку и назвал человека, который предложил его подменить: возчика Северной дороги по имени Рейш. — Он не пришел на пост, — сказал сторож. — Только сказал, что посмотрит за воротами с дороги. — Почему не внесли замену в журнал? — спросила я. — Боялся штрафа. Керн записал нарушение, но не арестовал его. Рейша уже не было в Карде; по ведомости он уехал на север днем. — Удобный виновник, — заметил Йорен. — Пока свидетель с возможностью доступа, — ответил Керн. — Не больше. Мы проверили следы у опоры. Размер сапога не совпадал со сторожем, а на камне осталась темная смола, которой покрывали рукояти дорожных инструментов. Образец отправили мастеру. Дарен прибыл после получения протокола. Он прочитал показания и предложил поставить военный пост. — Пост отпугнет следующую попытку, — сказал он. — И лишит нас возможности увидеть, кто придет, — ответила я. — Нужен скрытый дозор за пределами рабочей зоны. Керн согласился выделить двух людей без формы. Дарен не отменил решение и не добавил своих стражников. — Если будет нападение, — сказал он, — они вмешаются. — Если будет действие, угрожающее человеку или механизму. Не за разговор у ворот. — Согласен. Мы внесли условие в письменное распоряжение. Дозор получил запрет входить в мастерскую без сигнала. Даже правильная мера требовала границ. Перед рассветом скрытая метка на скобе оставалась на месте. Я позволила ночной смене уйти и сама осталась у окна дома смотрителя. Усталость подсказывала, что никто не вернется дважды подряд. Именно на такие выводы обычно рассчитывает человек с зубилом. Утром западная опора сдвинулась еще на ширину ногтя.