Температурный график Тора нарисовала углем прямо на стене мастерской. Три подъема жара, две выдержки, медленное охлаждение в масле с речной солью. Рядом я написала условия остановки. Дарен прочитал их и поставил подпись под договором. — Если температура выйдет выше красной черты, прекращаешь сам, — сказала я. — Даже если останется минута. — Особенно если останется минута. Перегретый палец станет хрупким. — А если ниже? — Тора решает, повторять ли ступень. Не ты. — Принял. Наблюдатель совета проверил вес заготовки, состав сплава и измерительные полосы. Никакой скидки на срочность. Это меня устраивало. Дарен работал в человеческом облике. Он положил ладони по обе стороны тигля, не касаясь металла. Жар драконьего ядра шел через бронзовые проводники и распределялся по форме. На первой ступени все было ровно. На второй сплав прогревался медленнее расчетного. — Добавь две единицы, — сказала Тора. Дарен прибавил. На висках выступил пот. — Кожа? — спросила я. Йорен приложил к его запястью измерительную пластину. — Желтая зона. — Продолжаем четыре минуты. В старом доме я не видела, что превращение и огонь имеют цену. Дарен уходил в закрытые комнаты, возвращался вымытым и одетым, а слуги убирали следы. Здесь скрыть ничего нельзя: дрожь пальцев, неровное дыхание, воду, которую он пил после каждой ступени. На третьем подъеме сплав отказался держать верхнюю температуру. Тора проверила примесь и выругалась. — Больше олова, чем указал поставщик. Нужна еще одна выдержка. — Сколько? — спросил Дарен. — Восемь минут. Измерительная пластина на его запястье уже приближалась к красной зоне. — Нет, — сказала я. — Перерыв и новый расчет. — При перерыве придется начинать ступень заново, — возразила Тора. — Тогда начнем заново завтра. Наблюдатель отметил решение. Дарен убрал руки от проводников. Сделал это сразу, хотя в его взгляде было все, что он не сказал о сроке лицензии. Мы потеряли день. Йорен сообщил об этом совету, а я отказалась подписывать просьбу о поблажке. Если палец не выдержит испытание, на пароме будут люди, а не наши амбиции. На следующий день Дарен пришел после осмотра лекаря. Тора скорректировала смесь, добавила новый проводник и сократила верхнюю выдержку до пяти минут. На этот раз металл прошел все ступени. Когда палец опустили в масло, мастерскую затянуло едким паром. Дарен отступил, задел плечом стену и медленно сел на скамью. — Пластина? — спросила я. — Красная граница, не выше, — ответил Йорен. — Превращение запрещено три дня. Любая работа ядром тоже. — Я помню договор, — сказал Дарен. Тора проверила деталь молотком и оставила остывать до утра. Испытательный рейс назначили с каменным грузом. Ортес прислал двух наблюдателей, совет — трех. Я загрузила платформу на десять процентов выше обычной рабочей нормы, но не до предельной. Предельные испытания проводили на стенде, а не на реке. — Почему без людей? — спросил гильдейский мастер. — Потому что камень не умирает от вашей уверенности. Первый проход начался ровно. На середине реки западный ролик дал металлический скрежет. Я остановила лебедку. — Еще половина пути, — сказал наблюдатель Ортеса. — Показания в норме. — Звук не в норме. Мы вернули платформу. На ролике нашли тонкую трещину вокруг оси. Она могла выдержать рейс, а могла разойтись при обратной нагрузке. — Испытание не пройдено, — объявила я. — Вы сами лишаете себя лицензии, — сказал гильдейский мастер. — Я откладываю запуск на сутки. Это предусмотрено решением совета. — Вы боитесь ответственности. — Именно поэтому я достаточно ответственна, чтобы остановиться. Тора заменила ролик из последнего запаса. На следующий день мы повторили весь рейс, снова с камнем и тем же весом. Палец цепи держал нагрузку, температура втулки не вышла за норму, ролик вращался чисто. Наблюдатели подписали акт. Йорен впервые за месяц открыл кассу для коммерческих заявок. Дарен дождался конца испытания в комнате отдыха. Он был бледен и двигался медленно, хотя не работал ядром со вчерашнего дня. Я нашла его у двери, когда все разошлись. — Тебе надо лечь. — Пытаюсь дойти до кровати. — Очень убедительная попытка. Я подставила плечо. Он оперся осторожно, оставляя мне возможность отойти. Мы прошли короткий коридор, но у порога его колени подогнулись. Я обхватила его за талию. Дарен замер. Наши лица оказались близко. — Можно? — спросил он. Я знала, о чем он спрашивает. Могла отступить. Вместо этого сама сократила расстояние. Поцелуй был коротким и совсем не похожим на те, что случались в нашем браке. Тогда даже нежность имела продолжение, предусмотренное ролью супругов. Сейчас ни у кого не было права на следующий шаг. Дарен поднял левую руку, коснулся моей щеки и остановился. Я хотела его. Это признание не означало, что я ему доверяла, и не превращало прошедший месяц в искупление. — Нет, — сказала я, отступая. Он сразу убрал руку. — Прости. — Не за поцелуй. Он был взаимным. — Тогда за что? — Не смешивай благодарность, усталость и любовь. Ты помог спасти цепь. Я помогла тебе дойти. Это не договор на отношения. — Я не считаю, что ты мне должна. — Хорошо. Но я пока не знаю, чего хочу кроме этого поцелуя. — Тогда другого не будет, пока ты не узнаешь. Он не спросил, сколько ждать. Я помогла ему лечь и вышла, оставив дверь неплотно закрытой по требованию лекаря. В мастерской Тора делала вид, что занята актом испытания. — Ничего не скажешь? — спросила я. — Я мастер механизмов, а не чужих глупостей. — Очень убедительно. — Палец цепи прошел испытание. Остальное проверяй без нагрузки на людей. Я вернулась в мастерскую и занялась актами. Работа не помогла забыть поцелуй, зато заставила разложить его рядом с другими фактами. Дарен спросил согласия. Остановился после отказа. Не потребовал объяснения сверх того, которое я дала. Это были новые действия. Старые тоже никуда не исчезли. Йорен принес платежную ведомость. — Подпиши ставку мастера высокой температуры. В строке Дарена стояло двадцать четыре кроны. Он заработал их по договору, но сумма могла выглядеть как скрытая выплата наместнику. — Опубликуем вместе с остальными расходами, — сказала я. — С указанием часов и результата. — Он просил перевести деньги в фонд ремонта. — После получения может делать что хочет. Сначала платим ему. Дарен пришел подписать ведомость через час. Держался на ногах лучше, но измерительная пластина все еще показывала низкую температуру. — Йорен сказал, ты не разрешила отказаться от оплаты. — Это был труд, не подарок. — Тогда я принимаю. И перечислю в городской фонд официально. — Твое решение. Он подписал. Ни один из нас не упомянул комнату отдыха. На причале собрались владельцы первых грузов. Независимый наблюдатель огласил акт испытания и отдельно сообщил о вчерашней остановке из-за ролика. Один купец возмутился: — Вы хотите сказать, что механизм сломался еще до запуска? — Мы нашли трещину до запуска, — ответила я. — Поэтому заменили деталь. — На Северной дороге нам не сообщают о каждом ролике. — Здесь отчет открытый. Вы можете выбрать другой путь. Он остался. Прозрачность пугала сильнее обещаний, зато позволяла оценить риск самому. Мы распределили первый коммерческий рейс: мука, инструменты, лекарский спирт в отдельном отсеке. Вес проверили дважды. Тора опечатала новый палец собственной меткой. Тави внесла время контрольного сигнала. Все было готово к утру. Перед закрытием мастерской пришел лекарь Дарена. Он потребовал журнал нагрева и измерительную пластину. Красная граница не была превышена, но температура ядра восстанавливалась медленнее обычного. — Три дня без превращения — минимальный срок, — сказал лекарь. — Если завтра появится дрожь, будет пять. — Испытание завершено, — ответил Дарен. — Работа ядром больше не нужна. — Наместники часто находят срочную причину. — Тогда сообщите мастеру Мейвен. Она умеет останавливать. Он сказал это без насмешки. Лекарь записал меня ответственным наблюдателем только после моего согласия. — Я не буду следить за ним круглые сутки. — И не требуется. Только не допускайте тепловой работы на объекте. Дарен подписал ограничение. В браке его здоровье скрывали от меня как государственное дело. После развода он добровольно позволял внести предел в открытый рабочий журнал. Это не делало меня его сиделкой; наоборот, снимало с заботы личную неопределенность. На следующее утро первый грузовой рейс не состоялся не из-за механизма, а из-за страховой печати на бочке спирта. Номер в ведомости отличался одной цифрой. Купец клялся, что писарь ошибся. — Возможно, — сказала я. — Исправление через регистратора. — Мы потеряем два часа. — Или лицензию, если повезем неподтвержденный груз. Дарен стоял рядом и ничего не предложил ускорить через канцелярию. Купец отправил гонца. Через час пришло подтверждение ошибки, еще через полчаса регистратор внес поправку. Мы не успели до разрешенного окна и перенесли рейс на следующий день. — Цепь готова, люди готовы, груз безопасен, — перечислил Йорен. — И все равно не едем из-за одной цифры. — Если правила действуют только когда удобно, это не правила. Потерянный день обошелся в девять крон. Зато в деле осталась первая запись, где мы остановили собственный доход, а не только чужой поток. Купец вернулся утром и поблагодарил не меня, а регистратора, который нашел ошибку. Так было правильнее: безопасность не должна зависеть от личности владельца. Поздно вечером я вышла к реке. Дарен сидел на верхней ступени, ожидая экипаж. Между нами оставалось несколько шагов. — Я не буду делать вид, что поцелуя не было, — сказала я. — И я. — Но на работе ничего не меняется. — На работе ты управляющий мастер. Вне работы я не буду касаться тебя без вопроса. — Мне не нужен вопрос перед каждым движением. Мне нужно, чтобы ты замечал возможность отказа. Он кивнул. — Я учусь различать согласие и отсутствие возражения. — Пять лет назад это звучало бы как издевательство. — Знаю. — А сейчас звучит поздно. — Тоже знаю. Экипаж подъехал. Дарен поднялся. — Я не прошу ждать меня, Лиора. — Хорошо. Потому что я не обещаю. Он уехал. Я осталась у работающей цепи и впервые позволила себе не выбирать между ненавистью и прощением. Можно было хотеть человека и все равно проверять, безопасно ли рядом с ним. Наутро газета Ортеса вышла с новым заголовком: «Мейвен передала саренцам схему сторожевых постов». Под заголовком напечатали копию письма с моей подписью. В тексте перечислялись смены гарнизона, слепые зоны у мельницы и время отсутствия ночного дозора. Часть сведений была настоящей — из старого протокола до установки постов. Остальное выдумано. К письму приложили дату за три дня до искусственного сброса воды. Йорен ворвался в комнату отдыха, где Дарен еще не мог встать без головокружения. — Совет приостановил грузовые рейсы на сутки, — сказал он. — Приказ подписан наместником. Я посмотрела на Дарена. — Ты подписал до разговора со мной? — Закон требует остановки при подозрении в передаче военных данных. — Это не ответ. — Да. Приказ уже ушел. Вчера он спрашивал разрешения на поцелуй. Сегодня снова решил за объект и сообщил после подписи. — Уходи, — сказала я. — Лиора, я не обвиняю тебя. — Но закрыл мою переправу, не дав мне увидеть письмо. — На двадцать четыре часа, чтобы сохранить лицензию. — Так ты объяснял все пять лет: решение уже принято ради моей защиты, осталось только согласиться. Он попытался подняться. — Я должен был предупредить. — Ты должен был спросить, какие сведения настоящие и у кого был доступ. Теперь разговаривать будем через Керна и нотариуса. — Хорошо. Его согласие не уменьшило злость. Я забрала газету и вышла. Первый коммерческий рейс, на который мы потратили месяц, снова отменялся. У кассы уже стояли владельцы грузов и требовали возврата денег. На поддельном письме свидетельский контур отсутствовал. Но подпись выглядела точной, а номер партии чернил внизу едва различимо начинался с букв СД. Один взаимный поцелуй не изменил старой ошибки. Теперь предстояло выяснить, способен ли Дарен исправить ее без нового приказа. Ответ обещал стоить дороже слов.