Список пришел за час до полуночи. Тридцать две строки: девять детей, пять пожилых, трое лежачих, два лекаря и остальные взрослые. Рядом Амина указала травмы, лекарства и родство. Отдельной строкой — четверо мужчин, служивших в саренском ополчении, но прибывших без оружия. Совет ответил утром: гуманитарный проход допускается по решению пограничного капитана при разоружении, регистрации и отсутствии военной угрозы. Ортес приложил возражение на трех страницах. — Он успел написать ночью? — спросила Тора. — У него хорошие писари. Керн установил три зоны досмотра. В первой сверяли имя. Во второй проверяли вещи и повязки. В третьей Амина определяла, кому можно ждать, а кого надо везти сразу. Я ограничила платформу шестнадцатью людьми за рейс, хотя расчет позволял двадцать. Ветер усиливался, а соединительный палец еще не заменили. — Два рейса, — сказал Йорен. — Если не считать сопровождающих. — Три. Лежачих размещаем отдельно и не смешиваем с багажом. — Тогда не успеем до темноты. — Успеем, если никто не станет спорить у ворот. Дарен прибыл без знаков власти на плаще, но совет все равно видел в нем наместника. Он встал рядом с Керном и вслух подтвердил, что проход законен. — Любая попытка использовать гражданский поток для перевозки оружия будет расследоваться как отдельное преступление, — сказал он. — Она не отменяет статус остальных зарегистрированных людей. Эта последняя фраза появилась в моем протоколе после клинков в медицинском грузе. Теперь она стала публичным правилом. Первый паром подошел к восточному берегу в десять утра. Амина ждала у причала. Рядом сидели две женщины с детьми, пожилой мужчина и девочка на носилках. Остальные стояли поодаль, каждый со своим узлом. — Все по списку, — сказала Амина. — Один добавочный сопровождающий для носилок. Его имя внесено ниже моей подписи. — Тогда будет тридцать три. — Он вернется со мной. — Записываем оба прохода. Она кивнула. Никаких «ты мне не доверяешь». Правило работало для всех. В первой группе были дети, лежачие и двое лекарей. Керн проверял вещи сам. Один ребенок прижимал к груди деревянную лошадку; стражник попросил показать полость в игрушке. Мать побледнела, но Амина спокойно отвинтила заднюю ножку. Внутри лежали две иглы и катушка ниток. — Можно вернуть, — сказал Керн. Ребенок не поблагодарил. Просто забрал лошадку. На западном берегу Йорен называл имена, и каждый отвечал сам либо через родственника. Мы не записывали «беженец номер семь». У людей оставались имена, даже если имущества осталось меньше, чем помещалось в узле. Во второй группе мужчина в лекарской повязке попытался пройти к носилкам. Амина остановила его прежде стражи. — Сними повязку, — приказала она. — Я санитар. — Какой раствор используют при ожоге речной бронзой? Он назвал спирт. Амина посмотрела на Керна. — Не мой человек. Спирт усилит повреждение. При досмотре у мужчины нашли тонкую пилу, западную монету и два пустых гильдейских жетона. Оружия не было. Керн задержал его отдельно. — Я просто хотел выйти из Сарены, — повторял он. — Возможно, — ответил Керн. — Тогда объяснишь жетоны регистратору. Остальные идут дальше. Никто не вернул группу на восточный берег. Это решение заметили все. Ветер ударил поперек реки перед вторым рейсом. Платформа начала уходить от направляющей. Я запустила вязь на шесть минут, только вокруг западной опоры. Холод поднялся до запястий и остановился. Пластины выдержали. Дарен стоял у лебедки рядом с Торой и не касался металла без ее команды. — Два деления, — сказала она. Он повернул рычаг ровно на два. Пожилая женщина, сходя с парома, узнала его. — Наместник перевозит врагов? — спросила она. — Сегодня я помогаю мастеру переправы, — ответил Дарен. — А завтра? — Завтра закон останется тем же. Она недоверчиво хмыкнула, но пошла к регистрационному столу. Последний рейс задержала ведомость. Тави прибежала с восточной башни и передала мне заверенную копию, которую Амина вывезла из закрывающейся таможни Вейры. На ней стоял тот самый номер ВТ-четыреста восемнадцать. — Хранительница нашла фонд по письму Селии, — объяснила Амина. — Здание опечатывают из-за пожара. Она успела сделать одну копию старой ведомости. Я не стала читать ее у причала. Поставила входящий номер, записала имя передавшего и отдала Йорену в металлический ящик. — Там обоз Сайвена, — сказала Амина. — Я видела строку. Военного груза нет. — Обсудим после прохода. Она не спорила. Тридцать два живых имени были важнее старого списка. Когда последний человек сошел на западном берегу, Йорен пересчитал регистрации. — Тридцать два вошли, один сопровождающий вошел и вернулся, Амина вернулась, один задержан. Все совпадает. — Проверим подписи. — Лиора, совпадает. — Поэтому проверка займет недолго. Мы проверили. Две подписи родственников стояли не в тех строках, но имена и число были верны. Исправления внесли при свидетелях. Дарен отдал публичное распоряжение временно разместить людей в пустом складе городской управы и выделить врача. Не в моем доме и не за счет переправы без согласования. Для ополченцев назначили отдельную проверку, но не тюрьму. — Ортес уже подал жалобу, — сообщил Керн. — Обвиняет нас в сговоре с Сареной. — На каком факте? — На том, что ты получила восточную ведомость одновременно с проходом. — Значит, приложим журнал передачи и покажем, что документ зарегистрирован до вскрытия. В мастерской собрались только те, кто был указан в протоколе: я, Керн, Селия, Дарен и независимый нотариус. Йорен принес металлический ящик. Печать оставалась целой. Ведомость была обычным таможенным листом. Никакой исповеди, никакой тайной карты. Дата одиннадцатилетней давности, номера телег, имена возчиков, вес и содержание. В обозе Сайвена значились мука, перевязочный материал, две бочки масла, инструменты и личные узлы эвакуированных. Строки «оружие» не было. На полях стояла отметка восточного проверяющего: «Военный груз отсутствует». — Это очищает его от передачи оружия, — сказала Селия. — Не от нарушения времени прохода. — Я знаю. Дарен читал список дальше. — Телега Маркела здесь не проходила. — Потому что ложный сигнал направил ее к старому складу, — ответил Керн. — Ведомость и лента теперь подтверждают разные маршруты. — Но не указывают человека, подавшего сигнал, — напомнила я. Нотариус заверил три копии. Одну отправили в королевский архив, вторую в трибунал, третью оставили у независимого хранителя. Оригинальная восточная копия вернулась Амине для передачи хранительнице. — Почему не оставить здесь? — спросил Дарен. — Потому что право собственности на архив не меняется от того, что документ нам полезен, — сказала Селия. Он согласился. Вечером у склада временного размещения начался спор. Горожане требовали вывести бывших ополченцев за стену. Один мужчина кричал, что среди них может быть убийца его сына. Леда Тарн стояла рядом и держала конверт с номером телеги мужа. Я не собиралась выступать, но она сама подошла ко мне. — В ведомости нет оружия? — спросила она. — Нет. — Значит, твой отец не предавал обоз? — Значит, он не перевозил оружие. Остальное еще проверяется. Леда посмотрела на людей у склада. — Тот задержанный был с поддельной повязкой. — Да. — А этих все равно впустили. — Потому что его поступок принадлежит ему. Она долго молчала, потом повернулась к толпе. — Мой муж погиб на границе, — сказала она. — Но если мы решили, что один лжец делает виновными тридцать человек, тогда нам не нужен суд. Достаточно списка чужих имен. Не все замолчали. Но стража смогла провести людей внутрь без драки. Я не поблагодарила Леду. Ее решение не было подарком мне. Ночью мы распределяли одеяла и места. Городская управа выделила склад, но не топливо. Йорен нашел в бюджете шесть крон на уголь и записал расход как обеспечение нейтрального коридора. Дарен предложил оплатить лично. — Нет, — сказала я. — Тогда завтра газета напишет, что люди зависят от милости наместника. — Они замерзнут из принципа? — Они получат уголь по официальному счету. Если хочешь помочь, внеси пожертвование в городской фонд вместе с другими и без условия назначения. Он так и сделал. В реестре его десять крон стояли между тремя кронами пекаря и половиной кроны вдовы с рыбного рынка. Без титула и особой строки. Амина проверяла детей. Я помогала записывать лекарства. Девочка с деревянной лошадкой спросила, останется ли ее мать в тюрьме, если стража найдет еще одну иглу. — Нет, — ответила я. — Иглы разрешены. Опасные вещи записывают отдельно. — А мы опасные? — Людей не записывают как вещи. Она подумала и отдала мне игрушку. — Тогда запишите, что лошадка моя. Я внесла в список имущества одну деревянную лошадку с полостью для ниток. Девочка потребовала копию. Йорен сделал ее на половине листа и поставил печать. Утром все тридцать два человека снова отметились у регистратора. Двое решили ехать дальше на юг, пятеро нашли родственников в Карде, остальные оставались до решения комиссии. Никто не исчез и не оказался тайным отрядом. Это не попало на первую полосу газет, но вошло в отчет. Задержанного с поддельной лекарской повязкой допросили при переводчике и поверенном. Его звали Эрд Кас. Он признал, что купил повязку у западного посредника, чтобы пройти без очереди, но отрицал связь с оружием. — Зачем гильдейские жетоны? — спросил Керн. — Получил за работу на складе. — На каком? Эрд назвал склад Северной дороги у старой мельницы. В расчетной книге его имени не было. Зато описание посредника совпало с человеком, передавшим сумку ложному курьеру. Этого хватило для проверки, но не для обвинения в саботаже. Эрда оставили под подпиской в Карде, а не посадили вместе с военными. — Он солгал о профессии, — сказала Амина после допроса. — Но мог солгать только ради прохода. — Поэтому дело называется подделкой повязки, пока не доказано другое. — На востоке его уже назвали шпионом Эллерии. — На западе — саренским диверсантом. Удобный человек: каждая сторона видит своего врага. Мы договорились не публиковать его имя до решения суда, зато опубликовали перечень найденных предметов и основание задержания. Это вызвало меньше интереса, чем слово «шпион», но сохранило шанс на нормальное разбирательство. Комиссия по размещению предложила отправить всех взрослых мужчин в закрытый лагерь до окончания проверки. Я возразила: личность каждого уже установлена, оснований для общего задержания нет. Дарен поддержал не меня, а письменный протокол. — Закон допускает ограничение только для конкретного лица, — сказал он. — Решение по группе будет отменено первым судьей. Комиссия отступила и назначила ежедневную отметку только тем, у кого не было местного поручителя. Из тридцати двух таких оказалось четверо. Леда Тарн принесла в склад корзину хлеба. Поставила у входа и ушла, не глядя ни на меня, ни на бывших ополченцев. На ручке осталась записка: «Тридцать две порции». К ужину хлеб разделили по числу строк в реестре. На следующий день совет подтвердил законность прохода, но добавил новое условие: испытание основной цепи провести через четыре дня под наблюдением трех мастеров. Если испытание сорвется, тридцатидневную лицензию приостановят. Тора положила на стол новый соединительный палец. — Сплав хороший. Печь плохая. Дарен уже получил разрешение лекаря на ограниченную работу ядром без превращения. — Сколько жара нужно? — спросил он. — Не «сколько сможешь», — ответила я. — По графику. Три ступени, две остановки и полное прекращение при дрожи в руках или падении температуры кожи ниже отметки. — Я согласен. — Это будет договор, а не услуга бывшей жене. — Согласен. — Оплата по ставке мастера высокой температуры. — Лиора... — Иначе ищем другого. Он посмотрел на Тору. Та скрестила руки. — Спорить с управляющим мастером запрещено приложением, которое я сейчас придумаю. — Хорошо, — сказал Дарен. — По ставке. Йорен открыл кассовую книгу и застонал. — У нас только что появились тридцать два будущих свидетеля нашей человечности и один очень дорогой дракон. — Не человечности, — поправила я. — Рабочего протокола. В открытом реестре стояли тридцать две строки. Графы для «врагов» в нем не было: только имена, состояние здоровья, багаж и время прохода.