В день развода я надела серое платье, которое купила сама. Не синее, выбранное портнихой дома Ренвалей для официальных приемов, и не рабочую одежду, в которой меня привыкли видеть на переправе. Простое платье с глубокими карманами и крепкими пуговицами. В левом кармане лежал ключ от Серого Брода, в правом — копия соглашения о разделе имущества. Тора осмотрела меня с порога. — Можно было взять мой темный жакет. — Он мне широк. — Зато выглядит так, будто ты пришла взыскать долг. — Я пришла забрать фамилию. Она перестала шутить. — Я поеду с тобой. — Не надо. — Это не просьба о разрешении. Я посмотрела на нее и рассмеялась впервые за несколько дней. — Тогда жди внизу. В зал заседаний не входи. — Договорились. Городской суд занимал бывший купеческий дом. В коридоре пахло мокрой шерстью, чернилами и угольной пылью. Люди разводились, делили наследство, спорили о долгах. Наш брак не был особенным для закона, несмотря на титул Дарена и количество слухов вокруг. Он пришел без формы, в темном костюме. Рядом шел его поверенный. Мой адвокат, Дорен Арт, уже ждал у двери и в третий раз проверял бумаги. — Переправа записана на вас до брака, — напомнил он. — Залог реструктурирован после подачи прошения и остается обязательством товарищества. Дом наместника не входит в раздел, ваши личные вещи вывезены. Компенсация по брачному договору — восемьсот двадцать крон, получена. Возражений нет? — Нет. — Фамилия? — Мейвен. — Даже в профессиональном реестре? — Особенно в нем. Дарен остановился в нескольких шагах. Мы поздоровались как люди, которых связывает назначенное дело. — Лиора, можно поговорить до заседания? Я посмотрела на часы. До вызова оставалось десять минут. — Здесь. Поверенные отошли к окну, но не покинули коридор. — Срок отзыва истек вчера, — сказал Дарен. — Но судья может принять взаимное ходатайство до оглашения, если мы подтвердим, что примирение добровольное. — Ты хочешь отозвать прошение? — Я хочу, чтобы у тебя был выбор, который не зависит от моей подписи сорок дней назад. — Это не ответ. Он выдержал мой взгляд. — Да. Если бы ты хотела сохранить брак, я попросил бы суд дать нам время. Сердце отозвалось не надеждой, а усталостью. Пять лет назад я ждала бы этих слов. Месяц назад они причинили бы боль. Сегодня я слышала в них возможность, но не основание. — Я не хочу сохранять старый брак, — сказала я. — Ты меняешься, и я это вижу. Но доверие не восстановлено. Я не стану оставаться твоей женой в надежде, что однажды оно появится. — Понимаю. — И расследование ничего не меняет. Даже если имя отца очистят, ты не сможешь отменить решение, с которого начался наш брак. — Знаю. — Тогда зачем предложил? — Чтобы не принять молчание за твое согласие еще раз. Он не просил обещания после суда. Не говорил, что будет ждать. Это сделало разговор труднее и честнее. Секретарь назвал наши имена. В зале стояли три стола и высокое окно. Судья Вара Несс была женщиной лет пятидесяти с усталым лицом и без интереса к газетной драме. Она проверила личности, полномочия поверенных и даты. — Стороны подтверждают намерение расторгнуть брак? — спросила она. — Подтверждаю, — ответила я. Дарен произнес то же слово после короткой паузы. Судья перечислила условия. Имущественных претензий нет. Переправа Серый Брод остается моей исключительной собственностью с обязательствами по зарегистрированным залогам. Компенсация исполнена. Я возвращаю добрачную фамилию. Личные письма и семейные реликвии остаются у владельцев. В соглашении не было детей, наследников и обязанности хранить тайну причин развода. — Госпожа Мейвен, — сказала судья, впервые назвав меня новой фамилией, — подтверждаете отсутствие давления со стороны должностного положения супруга? — Подтверждаю для сегодняшнего решения. Обстоятельства заключения брака являются отдельным вопросом и не влияют на мое согласие на развод. Судья подняла глаза. — Желаете внести это уточнение в протокол? — Да. Дарен не возразил. — Господин Ренваль? — Подтверждаю формулировку. Судья поставила подпись. Свидетельские чернила потемнели по контуру, подтвердив дату, личности и неизменность текста. Они не могли сказать, был ли наш брак ошибкой, любили ли мы друг друга или кто виноват больше. Закон фиксировал только то, что можно проверить. — Брак расторгнут, — объявила судья. — Выписки получите у секретаря. Все заняло двадцать три минуты. В коридоре Тора поднялась со скамьи. Дарен передал мне небольшой конверт. — Это список вещей, оставшихся в доме. Селия нашла два твоих инструмента и книгу расчетов. Можешь прислать человека или я передам через нотариуса. — Через нотариуса. — Хорошо. Я ожидала хотя бы последнего прикосновения. Он не сделал ни шага. — До заседания совета, мастер Мейвен. — До заседания, господин Ренваль. Мы повернули в разные стороны. Тора догнала меня у лестницы и ничего не сказала, пока не вышли на площадь. — Ну? — спросила она. — Все. — Тебе легче? Я прислушалась к себе. Легкости не было. Было пустое место там, где пять лет стояла обязанность. Его предстояло заполнить работой, решениями и, возможно, печалью, которую я слишком долго откладывала. — Пока просто тихо. — Тишина тоже пригодится. Мы зашли в контору профессионального реестра. Писарь заменил «Ренваль» на «Мейвен» в лицензии инженера и выдал справку. За новую металлическую пластину пришлось заплатить три кроны. — Грабеж, — сказала Тора. — Законный. — От этого не дешевле. Перед возвращением мы заехали в нотариальное хранилище. Там лежал последний ящик из дома наместника: зимние платья, письма, набор серебряных приборов с гербом Ренвалей и маленький дорожный компас Маркела, который Дарен однажды подарил мне на годовщину. — Серебро входит в перечень личных подарков, — сказал Дорен Арт. — Можете забрать или потребовать денежную замену. Я открыла футляр. Приборы были красивыми и совершенно бесполезными на переправе. Пять лет я ела ими за длинным столом, где любой разговор прекращался при появлении слуг. — Вернуть семье Ренваль, — решила я. — Без компенсации. — Вы имеете законное право. — Знаю. Поэтому могу отказаться. Компас я оставила. Не как семейную реликвию, а как инструмент. На его крышке не было герба, только царапина от падения. Когда-то Маркел выбрал мой расчет прежде, чем узнал мое имя; я не хотела отдавать этот факт вместе с браком. В письмах нашлись мои собственные записки Дарену: просьба приехать на осмотр, предложение изменить тариф, предупреждение о старой опоре. На большинстве стояли сухие ответы секретаря. Я сложила их отдельно. — Сжечь? — спросила Тора. — Нет. Передать в мой рабочий архив. — Зачем хранить плохое? — Чтобы однажды не решить, будто я все придумала после развода. Последним лежало приглашение на наш свадебный прием: «Союз домов Ренваль и Мейвен ради мира и порядка на границе». Моего согласия в тексте не упоминали. Я порвала только этот лист. Юридической ценности он не имел, а места занимал больше, чем заслуживал. На выходе Дорен вручил мне окончательную опись. — С этого момента у сторон нет взаимных имущественных обязательств. Если господин Ренваль помогает переправе, оформляйте отдельный договор. — Уже оформляем. — Хорошо. Люди часто путают добрую волю с продолжением брачной обязанности. Я убрала опись рядом с ключом. Теперь даже помощь должна была иметь ясное название. На переправе Йорен уже переписывал таблички. Я остановила его, когда увидела новую надпись над кассой: «Владелица Лиора Мейвен». — Убери «владелица». Напиши «Управляющий мастер». — Но собственность надо обозначить для лицензии. — Она есть в реестре. Людям важно, кто отвечает за рейс. Он исправил табличку. У ворот ждали два газетчика. Один спросил, правда ли наместник подарил мне переправу за согласие на тихий развод. — Серый Брод принадлежал семье Мейвен до брака, — ответила я. — Суд подтвердил добрачную собственность. — Но компенсацию вы получили? — По договору, зарегистрированному пять лет назад. — Значит, развод выгоден вам финансово? — Рабочая смета переправы открыта. Мои личные счета — нет. Второй попытался пройти к кассе без отметки регистратора. Постовой остановил его по новому протоколу. Газетчик возмутился, что прессе препятствуют. — Вам не препятствуют задавать вопросы за ограждением, — сказала я. — В рабочей зоне действуют одинаковые правила. Они ушли с заголовком, который уже придумали заранее. Через час мальчик принес листок: «Бывшая жена наместника получила пограничный путь». Я прикрепила рядом выписку из реестра собственности. Не опровержение характера, только дату перехода земли к Мейвенам — за тридцать два года до моего брака. Работники читали молча. Один спросил, изменится ли их договор после моей новой фамилии. — Нет. Работодатель — товарищество Серого Брода. Моя фамилия не меняет ваших ставок и долей. — А наместник сможет забрать объект? — Только по закону и с компенсацией, как любой государственный орган. Брак больше не дает ему никакого отношения к собственности. Я попросила Йорена приложить копию судебной выписки к каждому трудовому договору. Люди должны были знать не только кому принадлежит ключ, но и кто не имеет на него скрытого права. После закрытия смены я сняла старую пластину с именем «Лиора Ренваль» с ящика инструментов. Под ней остались четыре отверстия. Новую табличку делать не стала. Инструменты узнавали меня без фамилии. Впервые за день я позволила себе сесть у воды и не читать документы. Развод не принес радости, которой от меня ожидала Тора, и не разбил сердце так, как предсказывали газеты. Я оплакивала не только пять тяжелых лет, но и возможность, которую мы потеряли еще до свадьбы, когда никто не спросил, чего хотим мы сами. Через десять минут я вернулась к работе. Печаль могла занимать место в моей жизни, но не обязана была руководить сменой. Работа продолжалась, как в любой другой день. Мы приняли бочки с известью, отказали перегруженной телеге и заменили ролик на западной направляющей. К вечеру я поймала себя на том, что трижды коснулась кармана, проверяя ключ. Он никуда не делся. Селия приехала перед закрытием. Она принесла мои инструменты и книгу сама, несмотря на просьбу о нотариусе. — Я не вхожу без приглашения, — сказала она у ворот. — В мастерскую можно. Она передала сверток Торе и достала копию бракоразводного прошения. — Ты просила проверить номер партии чернил в ссылке на закрытое донесение. — Да. — В приложенной справке номер вынесен на отдельную полосу. Указана партия СД-сорок два. Тот же номер стоял на клинках, подброшенных в медицинский груз, и в закрытом отчете по делу отца. — Военная канцелярия пользовалась этой партией? — спросила я. — Нет. По королевскому реестру ее закупила частная нотариальная контора при дорожной гильдии. Но мне нужен основной журнал выдачи, чтобы установить дату и получателя. — Где он? — В королевском архиве Карда. Доступ дадут по судебному запросу или решению совета. — Завтра слушание по лицензии. — Поэтому я принесла копию сейчас. Она положила лист на стол. — Дарен знает? — Нет. Это твой документ и твое решение. Я посмотрела на нее внимательнее. Селия всегда служила архиву прежде семьи, но впервые правила работали в мою пользу не случайно. — Передайте ему копию после регистрации у нотариуса, — сказала я. — Расследование общее. Но оригинал остается у вас. — Разумно. Она уже собралась уходить, когда я спросила: — Вы сердитесь на меня за развод? Селия поправила перчатку. — Я сержусь на сына за то, что он сделал из брака продолжение следствия. На тебя — за то, что ты пять лет позволяла нам считать молчание согласием. Ответ был несправедливым и отчасти верным. — Я тоже на себя сержусь. — Не трать на это следующие пять лет. Она ушла до темноты. Поздно вечером Дарен прислал официальную записку. Не личное письмо — сообщение по делу. Он подтверждал получение копии, просил зарегистрировать номер партии как новый материал и уведомлял, что завтра заявит о личном конфликте интересов на совете. Я прочла последнюю строку дважды. Наместник отказывался влиять на голосование, которое могло закрыть мою переправу. Месяц назад я назвала бы это предательством. Теперь понимала: если лицензия зависела от его голоса, она никогда не стала бы моей по-настоящему. Я ответила одним предложением: «Материал зарегистрирован, копия направлена капитану Лассу». Никаких слов о суде. Ночью я спала в комнате смотрителя и впервые не была ничьей женой. Утром предстояло доказать совету право Серого Брода на существование без имени Ренваль рядом с моим.