Решительность и непреклонная суровость госпожи Падубы восторгала Зияреллу. Она даже сердилась, когда оборотни – кажется, из родственников мужа госпожи – называли ту тираном. Вроде бы шутили, но Зиярелле эти шутки не нравились. Она вообще ужасно боялась, что хитрые советники найдут у госпожи слабость и лишат её статуса старейшины. И тогда прекрасная и неведомая пока жизнь станет недоступна.

Но старейшина и сама была сильна, и поддержка её была могучей.

И всё же в какой-то момент новая жизнь начала пугать.

Если раньше Зиярелла смутно представляла, что её ждёт, то теперь каждый день она своими глазами видела земли, в которых придётся жить, и её пугало, что поселения здесь столь открыты и лежат недалеко друг от друга. Зиярелле за всю жизнь не приходилось видеть никакой другой общины, кроме собственной, а тут чуть ли не постоянно они проезжали мимо деревень, сёл, обходили небольшие города, впечатлявшие своими размерами даже со стороны. Какого же размера столица? И сколько в ней жителей?! Страшно становилось при мысли, что придётся жить в Жаанѝдые, ведь школа магии, куда хотели определить её девочек, именно там.

Но ещё страшнее было от опасений, что госпожа Падуба не позволит ей поехать с дочерями. Если такое произойдёт, то ей придётся пробираться в чужое поселение утайкой. От одной только мысли озноб проходил по коже. Город пугал Зияреллу куда сильнее диких, но знакомых гор.

А ещё Зиярелла не знала, как быть с отцом. Вместе с ней он точно не поедет, этот разговор можно было даже не заводить. Жить среди оборотней в шуме и гаме вдали от родичей… Она так и видела искривлённое в отвращении лицо отца. Но он был слишком стар, чтобы заботиться о себе самостоятельно. А она его единственный ребёнок. Дочь, которую он вырастил, несмотря на то что не ждал от неё поддержки в будущем. И один из немногих, кто заступился за её девочек. Пусть и заступился он больше за традиции, чем за них, но Зиярелла всё равно была ужасно благодарна ему. И он никогда не гнал ни её, ни её дочерей, когда Рахнарр перестал быть ей мужем.

Душа и сердце тянулись за девочками. Долг и совесть требовали позаботиться о том, кто когда-то позаботился о ней, хотя не очень-то желал этого. Так что Зиярелла набралась смелости и пошла к госпоже Падубе в надежде, что той удастся повлиять на её упёртого отца и тот согласится остаться с ней, а не с общиной.

– О твоём отце позаботятся, – госпожа смерила её тяжёлым взглядом. – Я распоряжусь. Займись дочерями.

Займись дочерями… займись дочерями…

Эти слова радостным звоном раскатывались в сердце.

Когда она сказала отцу, что поедет вместе со своими девочками, тот только презрительно фыркнул.

– Толку-то от тебя там будет? Твои кукушата плевать хотели на свой долг перед общиной и уже выказали неповиновение родителю. Хотя… Какая мать, такие и девки!

Яростный приверженец традиций, отец едва не убил Рахнарра, когда тот решил отдать дочерей хаггаресам. Но и побег внучек – сопротивление родительской воле – тоже не было угодно традициям. Может быть, только чуть меньше неугодно, чем брак с кровным врагом.

Но Зиярелла неожиданно почувствовала себя польщённой, когда отец назвал непокорной и её. Неужели она в его глазах столь дерзка и смела? Когда она поделилась своими сомнениями с Ярвиделлой, сказала, что не видит себя ни смелой, ни умной, ни решительной, Благословлённая на одиночество как-то странно посмотрела на неё и ответила совсем уж загадочно:

– Цени себя немного больше, тогда увидишь.

Госпожа Падуба не стала вести общину в столицу. Их сразу отправили под охраной равнинных хаги к месту, которое ха́йнес был готов выделить для поселения. Разрыв с общиной был ощутим, Зиярелле казалось, будто она осталась чуть ли не одна против всего мира. Но в то же время вкус свободы стал ещё более ярким. И уже никакой страх – а он стал только сильнее после прибытия в столицу – не мог полностью смять то радостное предвкушение, которое робко цвело в душе.

Жаанидый ужасно её напугал. Огромный, очень шумный и совершенно-совершенно чужой. Зиярелла пугливо натягивала платок на лицо и невольно прикрывала таких же испуганных дочерей спиной. Какие здесь вольные порядки! Пока они ехали к школе, Зиярелла своими глазами видела, как молодой мужчина шёл за группой хохочущих девушек и пытался познакомиться с одной из них. Она с Рахнарром и словом не перемолвилась, пока родители их не сговорили! Как её девочки будут жить здесь?

Дочери выглядели напуганными. Да и все девочки, хоть и пытались скрыть это, были растеряны. Ярвиделла хмурилась и мрачно кусала губы.

– Привыкнете, – уверенно сказала госпожа Падуба. – Я же привыкла.

В тот момент Зиярелла не понимала, как можно привыкнуть к такой вольности.

Но уже через неделю, когда она освоилась в общем доме для женщин на территории школы, жизнь в столице казалась не такой пугающей. По крайней мере в самой школе было вполне спокойно. Да, юные оборотни засматривались на ярких сумеречниц, чем приводили их в крайнее смущение. А более зрелые оборотни вели себя пугающе уважительно и были чрезмерно внимательны. Но всё же эта жизнь Зиярелле пришлась по вкусу.

Она вдруг перестала быть достойной жалости. На неё смотрели, смотрели много, но смотрели больше с любопытством и без сочувствия к её несчастной судьбе. Тут почти никто и не знал, как она жила раньше. И жить без бремени прошлого оказалось куда приятнее.

Находясь среди оборотней, которые в большинстве своём были куда моложе неё, Зиярелла столкнулась с ужасно смутившим её уважением. Уважением уже потому, что она старше. А мастера магических знаний относились к ней… почти как к равной. Вот это даже пугало! Зиярелла не сразу поняла, нравится ли ей это. Всё же старое было более привычно и понятно, как уже изношенные и помягчевшие сапоги. А тут переобувайся в новое и думай, будет ли подошва достаточно хороша, чтобы по скале взобраться!

Хайнес обещание сдержал, девочек устроили учиться… О боги, могла ли она помыслить, что её дочери будут учиться? Перемена в судьбе радостная, но не привыкшая к хорошему Зиярелла всего боялась. Первое время она даже подбиралась к окнам и слушала, о чём говорят мастера, чему учат. Потом примирилась с тем, что в этот раз судьба смотрит на них благосклонно, и позволила себе окунуться в новую радостную жизнь.

Она, конечно, не сидела без дела. Работа для неё нашлась. Много работы! Школьный хранитель вещей[1] был так рад ей, что она в очередной раз испугалась. Старик быстро понял, что говорить со всякими ремонтных дел мастерами она боится, и отрядил Зияреллу на исполнение множества других дел, коих в школе, которая недавно пережила разрушение, было великое множество.

Разве может быть жизнь более счастливой? Её девочки рядом, и есть надежда, что их ждёт светлое будущее. У них есть крыша над головой, хорошая еда, немного монет на одежду и всё необходимое для учёбы. Младшенькая теперь росла полностью под её присмотром, и истерзанное материнское сердце успокаивалось. У неё, Зияреллы, была даже своя работа, как когда она в общине плела косы. Её день начинался рано, проходил в делах и радостных хлопотах и заканчивался поздно. Она плела своим дочерям и другим девочкам косы, расшивала их одежды. А когда хранитель вещей впервые взял её на ярмарку, потратила несколько монеток на медные подвески, чтобы украсить платок самой старшей дочери. Та была ужасно смущена, растерянно смотрела на младших сестёр, которым не досталось украшений. Но Зиярелла пообещала себе, что скоро подвески забренчат и на платках младших. И вообще на платках всех девочек!

Она тогда впервые ощутила, что именно она теперь в ответе не только за своих детей, но и за этих потерянных и переживших многие лишения девочек. Всё это время Зиярелла чувствовала, что именно Ярвиделла и только Ярвиделла опекает их. И её в том числе. Но у неё теперь тоже появилась смелость, чтобы заботиться о ком-то.

Жизнь омрачилась спустя почти семь месяцев. Они успели прожить осень и зиму в Жаанидые, началась весна. И Зиярелла начала вновь бояться за судьбу своих дочерей.