Рахнарр руку на неё поднимал не так уж часто. Только когда сердился, а в первые годы супружеской жизни сердился он редко. Пусть он и глуп, но Зиярелле повезло с ним. Какой ещё муж так долго терпел бы, что она ему одних дочерей рожает? А Рахнарр ругался, но пятерых девочек стерпел. Да и то, что умом он недалёк, стало благом. Зиярелла исподволь, но могла им управлять, чем часто оберегала дочерей и смогла охранить даже самых старших от брака, убедив мужа, что раз боги послали им столько девочек, значит, уготована им особая судьба. Тщеславный Рахнарр охотно верил и придирчиво присматривался к женихам, находя их всех недостаточно подходящими. На руку играло и то, что боги щедро оделили девочек силами, под стать им в селении было не так много мужей. Впрочем, для отца Зияреллы силы дочери никогда не имели значения. Но он в семейную жизнь зятя не вмешивался. И без того по селению ходили смешки, что он-де сухое семя. Знаться с дочерью, которая рожала одних девок, он особо-то не желал.

А вот дочери стали для Зияреллы тем самым счастьем, которого ранее в её жизни никогда не было. Тихая и светлая радость. В их доме всегда царило тепло. Зиярелла знала, что другие женщины в общине или сочувствуют ей, или злорадствуют. Муж-то дурак! Но рядом с ним Зиярелла смогла построить ту жизнь, которую хотела, убедив Рахнарра, что и он этого хочет. Подросшие дочери помогали ей устраивать быт, и их дом считался едва ли не самым красивым в общине. Сама Зиярелла с разрешения мужа стала Плетущей Косы и получала за свою работу то, чего не мог достать Рахнарр.

Супружеская жизнь ей очень нравилась.

Но боги, видимо, решили, что отмерили ей достаточно удачи. Зиярелла страстно молила о сыне. Рахнарр всё больше мрачнел и злобился. Над ним смеялись в общине, что очень больно било по самолюбию её глупого мужа. Он всё меньше слушал её, всё больше ворчал, что ему надоело засилье девок в доме, и всё чаще прислушивался к сторонним советам. Зияреллу снедала тревога, она чувствовала, что её спокойная супружеская жизнь разваливается, и боялась потерять своих девочек.

А потом жизнь в общине переломилась. Отец часто ворчал, что все неприятности из-за внучки старейшины. Мыслимо ли, чтобы наследницей была девка? Да ещё и такая дерзкая, как госпожа Паду̀ба. Никакая наука не могла переменить её дрянной нрав. Видимо, поэтому старейшина отчаялся сделать из неё преемницу и решил отдать замуж за главу хаггарѐсского рода, примириться с давним врагом.

– Падуба девка дурная, неразумная, – кривился отец. – Но старейшина-то мудр! Как он мог поступиться заветами предков и отдать свою кровь… нашу кровь зверю?! Заветы на то и даны, чтобы защищать нас, потомков, от ошибок, которые уже пройдены нашими предками. Все наши беды сейчас оттого, что старейшина забыл об этом.

Юная госпожа сотворила немыслимое! Сбежала из семьи мужа прямо в первую ночь супружеской жизни. Бо̀рий, её охранитель, ехидно скалился и уверял, что жёнушка едва не придушила муженька и вообще сильно того обозлила. Старейшина отправил на поиски внучки почти всех мужчин общины, даже Рахнарр уходил на пять дней. Зиярелла уже с боязливой оторопью ждала, что юную госпожу притащат, а потом казнят, как это было с господином Ёрдѐлом. Терпение старейшины явно иссякло.

Но шли дни, а отправленные на поиски мужчины возвращались с пустыми руками. Под воротами общины стояли обозлённые хаггарѐсы во главе с мужем госпожи Падубы, и многие уже поговаривали, что грядёт первое за многие годы серьёзное столкновение с давним врагом.

Обошлось. Старейшина решил, что раз они так плохо воспитали свою дочь, его внучку, то по чести должны принести семье её мужа извинения. Неприятно, но нести ответ за неразумного потомка – дело непостыдное. Стыдно притворяться, что ничего дурного тот не совершил. Вспоминая собственное облегчение от мысли, что схватки не будет, Зиярелла ощущала стыд и злость на ту наивную, глупую женщину, которой была. Достойная пара Рахнарру! Она всегда считала своего мужа недалёким, но и сама была не сильно умнее его.

Ведь только глупцы и трусы могут закрывать глаза на печали и беды, которые происходят совсем рядом.

Хаггаресы потребовали вместо извинений дочерей общины в жёны.

«Меня это не коснётся».

«Более знающие разберутся».

«У меня нет ни сил, ни возможностей что-то менять».

«У каждого своя судьба».

Этими мыслями Зиярелла пыталась заглушить смятение в собственной душе, когда думала о чужих дочерях. За собственных она была спокойна, верила, что Рахнарр не отдаст их девочек, которых в мечтах уже видел жёнами сильнейших хаги. Утешала и обманывала себя, пока беда не коснулась её.

Рахнарр вообразил, что более удачного случая показать себя перед старейшиной, выбиться в его глазах в ряды достойных может больше не представиться. И задумал отдать старшую дочь хаггаресам. Всего одна девка! У него ещё двух давно пора замуж отдавать и ещё парочка дозревает. Не жалко! Зиярелла и не сразу прознала о его замысле. Заподозрила неладное, когда муж зачем-то собрался в гости к её отцу.

– У моего-то дочерей не было, – загадочно сказал Рахнарр.

Это и вынудили Зияреллу пойти на такую низость, как подслушивание. Она тайком пробралась в дом отца и…

Могла бы и не слушать. Отец, закостеневший в своих убеждениях сумеречник-хаги, отходил зятя посохом так, что тот едва уполз из его дома.

– Отдать нашу кровь зверям! – плевался и орал старик вслед убегающему и спотыкающемуся на ходящих ходуном плитах – отец уж больно разошёлся – Рахнарру. – Забыть заветы и наставления предков! Гниль ты подзаборная! Да не было в истории нашей великой семьи такого, чтобы мы со скотиной брачевались! Да ещё и с кровным врагом! Ты погоди, я сейчас ещё с твоими родителями поговорю. Не посмотрят, что пятерых наплодил, отходят так, что сидеть не сможешь!

Пусть отец заступался и не за внучек, а за заветы предков, Зиярелла всё равно была ему благодарна. Папа стал одним из немногих, кто рискнул высказаться против решения старейшины породниться с оборотнями-хаггаресами. Мыслимо ли, отдать родных дочерей, часть своей крови и силы, врагу?

Нет, он не выступил против старейшины. Но для Зияреллы и слов оказалось достаточно. Бывая во разных домах как Плетущая косы, она многое и слышала. И понимала то, чего не понимал глупый Рахнарр.

Дочерями общины откупались.

Неодобрение тестя и собственного отца («Много они знают!») Рахнарра не остановило. Он сам пошёл к советникам, и те встретили его решение куда радушнее. Обласкали льстивыми речами, потешили честолюбие глупца, и Рахнарр согласился отдать трёх их старших девочек хаггаресам.

Трёх!

Ни одна из прежних утешающих мыслей не могла больше успокоить Зияреллу. Беда вошла и в её дом. Она молила мужа одуматься, просила проявить уважение к старшим – их отцам – и переменить решение.

– Ты ума лишилась, женщина? – замахнулся на неё Рахнарр. – Чтобы мужчина забрал назад уже данное слово? Нашим дочерям оказана честь. В кои-то веки и женщина может послужить на благо общине, а ты хочешь подвести нашу семью под осмеяние?

Зиярелле было плевать на чужой смех. Она женщина, в ней не пестовали болезненное самолюбие. Ей была чужда гордость. Она всегда представляла себя только частью мужа. Но её дети? Кто защитит её девочек, если не она?

Бежать? Куда? Зиярелла о мире за пределами гор знала только то, что он существует. И выдержит ли её младшая крошка-дочь дорогу? Смогут ли они уйти от погони? Понимание, что она сама не способна помочь своим девочкам, заставляло её глухо стонать от отчаяния.

И разум её так сильно помутился от горя, что Зиярелла пошла к Благословлённой на одиночество, госпоже Ярвидѐлле. Единственной из всех Благословлённых, кого уважали и боялись в поселении. На помощь Зиярелла и не надеялась. Она просто хотела высказать своё горе тому, кто от него не отмахнётся.

– Старейшина спутался с хаггаресами и зашёл слишком далеко, – оборвала её излияния презрительно фыркнувшая Ярвиделла. – Уж не знаю, что сотворила Падуба… Думаю, из-за неё договорённости полетели Тёмным духам в пасть и хаггаресы теперь очень злы, а старейшина боится с ними связываться.