Вечером мы сидели на подоконнике и смотрели на закат. Артём гладил мой живот. Внутри толкался наш сын. Я знала — сын. Чувствовала.

— Как назовём? — спросила я.

— Егор.

— Почему Егор?

— Красивое имя. Сильное. И редкое сейчас.

Я замерла. Егор. Так звали того парня. Байкера. Мою первую любовь. Ту, что погиб. Артём не знал. Или знал?

— Почему ты выбрал это имя?

— Просто нравится, — он пожал плечами. — А что?

— Ничего. Егор — хорошее имя.

Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Может, это судьба. Может, совпадение. Но я решила не спрашивать. Просто жить дальше.

Впереди была новая жизнь. И новая глава. Самая важная.

На седьмом месяце я проснулась от боли.

Тупая, тянущая, она начиналась внизу живота и расходилась волнами по всей пояснице. Я лежала в темноте и считала. Раз. Два. Три. Боль отпускала. Потом возвращалась снова.

— Артём, — я потрясла его за плечо. — Кажется, началось.

Он сел на кровати мгновенно, будто и не спал.

— Роды? Но рано же. Ещё семь месяцев только.

— Не знаю. Но мне больно.

Он включил свет. Я увидела его лицо — бледное, испуганное. Таким я его никогда не видела.

— Я вызываю скорую. Лежи. Не вставай.

Дальше всё было как в тумане. Синие мигалки за окном. Носилки. Белый потолок больничного коридора, который плыл надо мной. Врачи говорили быстро, перебрасывались терминами — «отслойка», «угроза преждевременных родов», «сохраняющая терапия».

Меня привезли в палату, поставили капельницу. Боль немного отступила, но страх остался. Он лежал в груди, тяжёлый и холодный, как камень.

— Вероника Андреевна, — врач, пожилая женщина с уставшими глазами, присела на край кровати. — У вас частичная отслойка плаценты. Это серьёзно, но не критично. Плод жив, сердцебиение есть. Будем сохранять.

— Сохраняйте, — прошептала я. — Пожалуйста.

— Но вы должны понимать: семь месяцев — это очень рано. Если роды начнутся сейчас, ребёнок выживет, но потребуется длительное выхаживание. Мы будем делать всё возможное, чтобы продержать вас хотя бы до восьми.

— Я готова. Делайте что нужно.

Артёма пустили ко мне только через час. Он вошёл в палату — бледный, с красными глазами. Держал в руках пакет с апельсинами и моим халатом.

— Я привёз. Что сказали?

— Сказали, что я буду лежать здесь до родов. Может, неделю. Может, месяц. Плод нужно сохранить.

— Сохраним, — он сел рядом и взял мою ладонь. — Ты сильная. Он сильный. У нас сильная семья.

— Артём, мне страшно.

— Мне тоже. Но я с тобой. Я никуда не уйду.

Он спал в больничном коридоре на стульях. Приносил мне передачки, читал вслух книжки, держал за руку, когда снова начиналась боль. Я смотрела на него и думала: вот оно. Настоящее. Не страсть, не запретный плод, не адреналин тайных встреч. А это — больничные стены, капельницы и мужчина, который не уходит.

На третий день пришла Лиза.

Я не ждала её. Мы не виделись почти два месяца — с того самого разговора в кафе, когда она сказала, что я для неё умерла. И вот она стояла в дверях палаты — без косметики, в простом платье, с букетом белых хризантем.

— Можно?

— Заходи.

Она села на стул, где обычно сидел Артём. Положила цветы на тумбочку. Молчала.

— Как ты? — спросила она наконец.

— Пытаюсь сохранить ребёнка.

— Я слышала. Мне Артём позвонил.

— Артём?

— Да. Сказал, что тебе плохо. Что ты лежишь в больнице. Что мне нужно прийти.

Я удивилась. Артём сам позвонил Лизе? После всего, что было?

— Зачем он это сделал?

— Сказал, что я должна быть рядом. Что ты моя мать, несмотря ни на что.

Я закрыла глаза. В горле стоял ком.

— Лиза, я…

— Не надо. Не извиняйся снова. Я пришла не за этим.

— А зачем?

— Потому что ты моя мать. И потому что у тебя там мой брат. Или сестра.

— Брат. Егор.

— Уже имя придумали, — она слабо улыбнулась. — Красивое.

Мы помолчали. Лиза смотрела в окно, я — на неё.

— Я до сих пор злюсь, — сказала она тихо. — Но когда Артём позвонил и сказал, что ты в больнице, я испугалась. По-настоящему.

— Спасибо, что пришла.

— Я не могу обещать, что всё будет как раньше. Но я не хочу, чтобы ты умерла. И чтобы он умер.

— Я тоже.

Она встала, поправила цветы на тумбочке.

— Я буду заходить. Если можно.

— Можно.

— Тогда до завтра.

Она ушла. А я лежала и смотрела на белые хризантемы. Моя дочь вернулась. Не до конца. Но вернулась.

Прошла неделя. Врачи говорили, что состояние стабилизировалось. Плод развивался нормально, отслойка не прогрессировала. Мне разрешили вставать, но велели беречься. Артём приезжал каждый день. Лиза — через день. Они пересекались в палате, и это было странно — мой бывший зять и моя дочь сидели у моей кровати и разговаривали.

— Ты знаешь, — сказала мне Лиза однажды, когда Артём вышел за чаем. — Он действительно тебя любит.

— Знаю.

— Я никогда не видела, чтобы мужчина так смотрел на женщину. Даже в кино.

Я промолчала.

— Я завидую тебе, мам. По-хорошему. Он ради тебя на всё готов.

— Ты тоже найдёшь своего.

— Может быть. Но пока я просто рада, что ты жива. И что он у тебя есть.

На восьмой месяц боли вернулись. Среди ночи меня скрутило так, что я закричала. Врачи забегали, засуетились. Меня повезли в родовую.

— Началось, — сказала акушерка. — Будем рожать.

Я успела набрать Артёма.

— Рожаю. Приезжай.

— Еду.

Роды были долгими и трудными. Девять часов схваток. Девять часов боли, слёз и криков. Я то проваливалась в забытьё, то возвращалась. Слышала голоса врачей, но не разбирала слов.

И вдруг — тишина. А потом — крик.

Тонкий, пронзительный, самый прекрасный звук на свете.

— Мальчик, — сказала акушерка. — Вес — две шестьсот. Маленький, но крепкий.

Мне положили его на грудь. Красный, сморщенный, с тёмным пушком на голове. Он открыл глаза и посмотрел на меня. И в этот момент я поняла: всё было не зря. Боль, страх, скандалы, развод, потеря и возвращение дочери. Всё это было ради него.

— Егор, — прошептала я. — Здравствуй, Егор.

Артёма пустили через полчаса. Он вошёл в палату, увидел меня с ребёнком на руках и замер.

— Можно?

— Иди.

Он подошёл. Осторожно, будто боялся спугнуть. Посмотрел на сына. Протянул палец. Егор ухватился за него крошечной ладошкой.

— Господи, — выдохнул Артём. — Какой маленький.

— Две шестьсот. Но врачи говорят, здоровый.

— Конечно, здоровый. Это же наш сын.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Потом — Егора в макушку.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За всё. За то, что выбрала меня. За то, что прошла через всё это. За него.

— Это тебе спасибо. Ты вытащил меня. Из той жизни. Из того брака. Из страха.

— Мы вытащили друг друга.

На следующий день пришла Лиза. Она долго стояла в дверях, не решаясь войти.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Она подошла к кроватке. Егор спал. Лиза смотрела на него и молчала.

— Он похож на тебя, — сказала она наконец.

— Думаешь?

— Да. И на Артёма. Глаза его.

— Ты как?

— Странно. Я думала, мне будет больно. Но нет. Он просто ребёнок. Маленький, красивый. Мой брат.

Она взяла меня за руку. Впервые за много месяцев.

— Я рада, что вы живы. Оба.

— Спасибо.

Мы смотрели на Егора и молчали. В палате было тихо. Только капельница тикала да за окном чирикали воробьи.

Я была счастлива. По-настоящему. Впервые за сорок три года.

Егора выписали через три недели.

Крошечный, но упрямый — он быстро набрал вес до трёх килограммов, научился сосать грудь и громко требовать своё. Врачи шутили: «Характером в папу». Артём сиял.

Дома нас встречала Лиза. Она сама предложила помочь в первые дни — и я согласилась. Мы по-прежнему двигались наощупь, но лёд трещал и таял.