Катя сама не заметила, как перешла на «ты» в своей речи — не к Льву, а к ситуации, к Карине, ко всей этой несправедливости. Она чувствовала, как в груди разгорается огонь — не тот, который жжёт, а тот, который греет и освещает путь. Материнский инстинкт? Но она не мать. Или уже почти?

Лев смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла та же Катя — русая, пухлая, в растянутой кофте и тапках-зайцах, — но в ней появилось что-то новое. Сталь. Изумрудные глаза горели так, будто внутри у неё зажгли маяк.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я никогда не была серьёзнее, — сказала Катя. — Даже когда назвала вас индюком.

Ирония удалась, но Лев не улыбнулся. Он встал, подошёл к ней, взял за плечи — не как работодатель, не как мужчина, который хочет чего-то добиться, а как товарищ, как союзник, как... почти как друг.

— Спасибо, — сказал он. — Я один справлюсь.

— А я и не предлагаю справляться за вас, — Катя мягко, но решительно сняла его руки с плеч. — Я предлагаю быть рядом. Чтобы вы не были один. Потому что одинокий отец в суде — это грустно. А отец с няней, которая готова задушить любую, кто посмеет обидеть ребёнка, — это страшно. Для той женщины.

Лев усмехнулся. Первый раз за этот день.

— Ты готова задушить Карину?

— Я готова задушить кого угодно, если он доведёт Мишу до слёз, — серьёзно ответила Катя. — Даже вас.

— Меня не надо, я сам задушусь от счастья, — сказал Лев.

И это была первая шутка, которую он произнёс не с иронией, а с какой-то детской, почти наивной радостью. Катя улыбнулась.

В дверях кухни стоял Миша — в пижаме с Человеком-пауком, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

— Я слышал, мама хочет меня забрать, — сказал он. — Не отдавайте. Пожалуйста.

Катя присела на корточки, обняла его, прижала к себе.

— Не отдадим, — пообещала она. — Даже если придётся воевать с армией.

— С маминой армией? — уточнил Миша.

— С любой, — сказала Катя.

Лев смотрел на них — на свою няню и своего сына, которые обнимались посреди его идеальной, холодной, стерильной кухни, — и чувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. То, что он считал мёртвым. То, что он похоронил после ухода Карины.

«Не смей надеяться», — сказал он себе. Но надежда уже проросла, тоненькая, зелёная, как первая травка после зимы.

Судебные заседания начались через две недели. Карина прилетела с адвокатом — мужчиной в очках без оправы, с прилизанными волосами и голосом, который звучал так, будто он зачитывал условия договора страхования. Лев привёл своего юриста — Наталью Алексеевну, женщину лет пятидесяти с лицом, которое видело столько бракоразводных процессов, что их хватило бы на сериал из десяти сезонов.

Катя не должна была присутствовать. Она была просто няней, свидетелем, которого даже не включили в список. Но она пришла. Села на скамейку в зале, рядом с Львом, сжала его руку под столом и замерла.

Мишу в зал не пустили — он остался с новой временной няней. Лев нанял её через агентство, строгую женщину лет пятидесяти, которая, кажется, не боялась ни чертей, ни детей. Но Катя каждые полчаса выходила в коридор, звонила и слушала его голос: «Катя, они уже отсудили меня? Нет? Тогда я спокоен».

Первое заседание было коротким. Судья — пожилая женщина с усталыми глазами — зачитала иск, спросила, признаёт ли Лев требования, и, получив отрицательный ответ, назначила следующее заседание через десять дней.

— Ваша задача, — сказал адвокат Карины, выходя из зала, — доказать, что мать не может обеспечить ребёнку достойную жизнь. А она может. У неё есть жильё, доход, желание.

— У неё есть съёмная квартира на окраине, которую она сняла на прошлой неделе, — парировала Наталья Алексеевна. — И «доход» в виде алиментов, которые Лев Сергеевич платил всё это время. Она не работала пять лет. Её профиль — «инфлюенсер» в Instagram. Три тысячи подписчиков. Из них половина — боты.

Карина сделала обиженное лицо.

— Я меняюсь, — сказала она. — Я хочу быть хорошей матерью.

— Вы даже не знаете, что ваш сын ест на завтрак, — не выдержала Катя.

Все обернулись к ней. Карина прищурилась.

— А вы, собственно, кто? — спросила она ледяным тоном.

— Няня, — ответила Катя, выпрямив спину. — Та, которая вытащила вашего сына из-под колёс два раза. Та, которая читает ему перед сном. Та, которая знает, что он ненавидит манку и любит гречку, которую вы, если честно, даже не отличите от риса.

— Катя, — предупреждающе сказал Лев.

— Нет, — Катя встала. — Пусть знает. Вы, Карина, не мать. Вы женщина, которая родила ребёнка, а потом уехала к сёрферу, потому что он «вселял в вас чувство достоинства». Чувство достоинства, боже мой! Вы бы лучше чувство ответственности попробовали вселить. А теперь, когда сёрфер вас бросил, вы вернулись, потому что вам нужны деньги, а может, просто чтобы досадить бывшему мужу. Но Миша — не игрушка. Он человек. И он не хочет к вам.

— Защита призывает свидетеля к порядку, — встрял адвокат Карины.

— Свидетель уходит, — сказал Лев, беря Катю за руку. — Но она права.

Они вышли из здания суда вместе. Катя тряслась — от гнева, от адреналина, от того, что наговорила лишнего. Лев молчал всю дорогу до машины. А когда они сели, он вдруг сказал:

— Ты была великолепна.

— Я была дурой, — выдохнула Катя. — Меня же могли выгнать из зала.

— Могли, — согласился Лев. — Но ты сказала правду. А правда — лучший адвокат.

— Это не юридический термин.

— Это человеческий, — сказал Лев.

И в тот вечер они впервые поцеловались. Не в губы — Лев поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо, как целуют что-то очень дорогое и хрупкое. Катя замерла, затаила дыхание. А он отстранился и сказал:

— Спасибо, что ты есть.

— Я няня, — напомнила Катя.

— Нет, — сказал Лев. — Ты уже больше.

Суд тянулся. Карина подавала ходатайства, меняла адвокатов, требовала психологическую экспертизу, потом отказывалась от неё, потом снова требовала. Лев готовил документы, собирал справки, доказывал, что он — хороший отец. Катя была его тихим тылом: она кормила, успокаивала, гладила рубашки и разговаривала с Мишей так, чтобы он не чувствовал себя виноватым.

Но время шло. Август подходил к концу. Общежитие, где Катя училась, открывалось первого сентября, но до этого ей нужно было вернуться к родителям — хотя бы на неделю, чтобы забрать вещи, увидеть маму и, главное, объяснить отцу, почему она всё лето жила в доме ресторанного магната, не позвонив ни разу.

— Ты не говорила родителям? — удивился Лев, когда Катя сказала, что ей нужно уехать.

— Не говорила, — призналась Катя, сворачивая свои немногочисленные вещи в чемодан. — Папа думает, что я живу у Ритки и работаю в библиотеке. А мама... мама обрадуется, что у меня есть «постоянный мужчина». Только она представит меня замужем, с тремя детьми и козой в придачу. Я не готова к этому разговору.

— А я готов, — сказал Лев.

— Ты не в том положении, чтобы быть готовым, — усмехнулась Катя. — У тебя суд, Карина, Миша, рестораны. А у меня — папа-полковник, который проверяет женихов на прочность по полной программе. Я не хочу тебя подставлять.

— Ты не подставляешь, — Лев подошёл к ней, взял её руки в свои. — Ты спасаешь. Но если тебе нужно время — бери. Мы подождём.

— Мы? — Катя подняла бровь.

— Мы с Мишей, — поправился Лев. Но Катя видела, что он имел в виду другое.

В последний вечер перед отъездом Миша устроил истерику. Не громкую, не с битьём посуды — тихую, злую, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками.

— Ты не вернёшься, — сказал он Кате. — Все не возвращаются. Сначала мама уехала, потом няни, потом ты.

— Я вернусь, — сказала Катя, обнимая его. — Через неделю. Я привезу тебе гостинцев. У моего папы есть знаменитый рецепт — «полковничьи котлеты». Я научусь их готовить, и мы будем есть их вместе.