И отключился.

На следующий день, в шесть утра, Катю разбудил грохот. Она выглянула в окно и увидела, как по просёлку, поднимая тучи пыли, едет чёрный Maserati Quattroporte. За рулём — Лев. На заднем сиденье — Миша, который машет рукой.

— Ох, ёлки-палки, — сказала Катя.

Она выбежала на крыльцо босиком, в халате, с тапками в руках. Лев вышел из машины — в джинсах, простой футболке и с каким-то кульком в руках.

— Ты что, с контрабандой приехал? — спросила Катя.

— Я приехал знакомиться с твоим отцом, — сказал Лев. — Миша, выходи.

Миша вылез, помятый, заспанный, но гордый. В руках он держал букет полевых цветов — для Валентины Петровны.

— Мы купили в пути, — объяснил он. — У бабушки на трассе. Она сказала: «Для хорошей тёти». Это для твоей мамы.

Из дома вышел полковник.

Он был без ремня — только в тренировочных штанах и старой майке-алкоголичке, но даже в таком виде он внушал уважение. Он окинул взглядом машину, Льва, Мишу, Катю в халате и кота, который орал.

— Так, — сказал полковник. — Значит, это и есть тот самый ресторанный король.

— Лев Горский, — представился Лев, протягивая руку. — К вашим услугам.

— Это мы ещё посмотрим, — сказал полковник, руку не пожимая. — Проходите в дом. Там и поговорим.

— Папа! — крикнула Катя.

— Молчать, — сказал полковник. — Взрослые разговаривают.

Лев вздохнул, взял Мишу за руку, и пошёл за полковником, как солдат на Голгофу. Катя осталась стоять на крыльце, сжимая тапки, и молилась всем богам, которых знала: «Только не убейте друг друга».

Допрос начался на кухне.

Полковник усадил Льва на самый неудобный, со сломанной ножкой табурет, поставил перед ним стакан мутного самогона и сказал:

— Пей.

— Я за рулём, — сказал Лев.

— Молодец, — кивнул полковник. — Уважаю. Не пьёшь — значит, думаешь. С этого и начнём.

Мишу отправили в комнату смотреть мультики — «разведчика, блин, вырастили». Ваську выпустили, и он тут же ушёл исследовать дом, проигнорировав всё великое противостояние.

Катя сидела в углу, за столом, и сжимала кружку с чаем так, что костяшки побелели. Мать хлопотала у печи, делая вид, что не слушает, но на самом деле ловила каждое слово.

— Значит, так, — полковник положил руки на стол. — Ты, Лев, представь, что я — это комиссия. Призывная. И ты хочешь получить допуск к моей дочери. Расскажи, что ты можешь предложить.

— Своё сердце, — осторожно сказал Лев.

— Сердце не прокормишь, — отрезал полковник. — Сердце — это не валюта. Что ещё?

— Дом. Стабильность. Любовь. Я не бедный человек, Владимир Петрович, вы знаете.

— Я знаю, что ты богатый, — полковник прищурился. — А ещё я знаю, что богатые часто меняют женщин, как перчатки. Моя дочь — не перчатка. Она — человек. С характером. С мнением. С тараканами, которых ты ещё не видел.

— Я видел её тараканов, — сказал Лев, и Катя вздрогнула. — Она плачет над фильмами, где умирают герои. Она боится, что её не любят из-за веса. Она переживает, что недостаточно хороша для меня. Хотя на самом деле — это я недостаточно хорош для неё.

Полковник молчал. Гладил усы.

— А сын? — спросил он. — Твой Миша. Как Катя с ним?

— Она его спасла. Два раза. Она для него — больше, чем няня. Она для него — мать. Та, которой у него никогда не было.

— А бывшая жена? Мать Миши? Она не будет мешать?

— Будет, — честно признался Лев. — У нас суд. Она хочет забрать Мишу. Но я не отдам. И Катя поможет. Она уже помогает.

— Ты втянул мою дочь в судебную тяжбу? — полковник повысил голос.

— Она втянулась сама, — сказал Лев. — Потому что она не умеет оставаться в стороне, когда кому-то плохо. Это её природа. И я это люблю.

Слово «люблю» повисло в воздухе. Катя замерла. Мать перестала мешать тесто. Даже Васька выглянул из-за угла.

— Ты любишь её? — спросил полковник.

— Да, — сказал Лев.

И посмотрел на Катю. Прямо. Открыто. Без тени сомнения.

Катя почувствовала, как пол под её ногами качнулся. Она ждала этого слова — ночью, в поезде, в долгих разговорах с собой. Но когда оно прозвучало — громко, на весь дом, перед её отцом, — оно оглушило её, как удар колокола.

— А она тебя? — спросил полковник.

— Спросите у неё, — сказал Лев.

Все посмотрели на Катю. Она покраснела до корней волос.

— Я... — начала она и запнулась.

— Дочь, — сказал полковник. — Отвечай по уставу. Любишь или так, нянька понарошку?

— Люблю, — выдохнула Катя. — Люблю, дурака. Хотя он индюк.

— Индюк — это комплимент, — вставил Лев. — Она меня так называет, когда любит.

— Я называю тебя так, когда ты ведёшь себя как самовлюблённый баран, — парировала Катя.

— Дети, не ссорьтесь, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — Владимир, отстань от человека. Видишь, он приехал за восемь часов, с ребёнком... Значит, серьёзно.

— Ага, — буркнул полковник. — Серьёзно. Ну, давай, Лев, докажи. Завтра в семь утра — пробежка. Пять километров по пересечённой местности. Потом — зарядка, потом — разборка и сборка автомата. Можешь?

— Я в армии не служил, — честно сказал Лев.

— А я тебя и не в армию принимаю. Я тебя в зятья принимаю. Покажи, на что ты способен.

Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но Лев её опередил.

— Хорошо, — сказал он. — В семь. Но вы обещайте, что если я сдам — вы дадите согласие.

— А если не сдашь? — спросил полковник.

— Значит, буду сдавать ещё, — сказал Лев. — У меня бизнес. Я привык добиваться своего.

Полковник усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. А сейчас — завтракать. Валентина, накрывай на стол. У нас гость.

Следующий день начался в шесть утра.

Катя проснулась от того, что за окном кто-то громко командовал: «Ноги выше! Дышим носом!»

Она выглянула. Полковник в спортивном костюме образца 1985 года бежал по просёлочной дороге. За ним, тяжело дыша, на непослушных ногах, бежал Лев. Он был в дорогих кроссовках, спортивных штанах и футболке, которая через пять минут потемнела от пота.

— Давай, давай, тыщща! — кричал полковник. — Ещё километр!

— Я... больше... не могу... — прохрипел Лев.

— Можешь! Ты же ресторатор! Ты привык к нагрузкам! Только нагрузки у тебя, видимо, были другие — финансовые. А я тебя сейчас научу физическим.

Лев споткнулся, упал, вскочил, побежал дальше. Катя смотрела из окна и смеялась — сквозь слёзы, потому что Лев выглядел таким нелепым, таким человеческим, таким... её.

Они вернулись через час. Лев — красный, мокрый, с налитыми кровью глазами, но живой. Полковник — бодрый, как огурчик.

— Принимается, — сказал он. — Характер есть. Без характера он бы сдался на втором километре. А этот допёр. Молодец.

— Что дальше? — спросил Лев, хватая ртом воздух.

— Дальше — зарядка. Отжимания. Подтягивания. Потом — сборка автомата. Ты как, Калашникова видел?

— В кино.

— Ну, будет тебе кино наяву.

Зарядка прошла легче, чем пробежка — Лев более-менее отжался, правда, последние пять раз с кряхтением, подтянулся два раза, а сборка автомата превратилась в цирк.

— Это затвор, это ствольная коробка, — объяснял полковник, раскладывая детали на столе. — Собирай.

— Я не умею, — честно сказал Лев.

— А я не умел, когда пришёл в армию. Научился. И ты научишься.

Лев собирал автомат два часа. Миша сидел рядом и подавал детали. Катя принесла чай. Полковник комментировал: «Нет, не так, ты что, не видишь? Это же газоотводная трубка! Куда ты её суёшь?»

Но Лев собрал. Криво, со скрипом, с руганью, на что полковник сказал: «Мат — это нормально, мат помогает», но собрал.

— Ладно, — сказал полковник, принимая оружие. — Можешь. Не офицер, но солдат. Под мою ответственность.