— Расскажи о себе.

— Что ты хочешь узнать? — спросила Катя, наливая себе чай.

— Всё, — сказал он.

И она рассказала. О том, что выросла в военном городке, что папа — полковник в отставке, который до сих пор проверяет её кровать на предмет заправленности по уставу. О том, что мама — учительница начальных классов, добрая, но слишком тревожная. О том, что она поступила на филфак, потому что любит читать, а не потому, что хочет стать учительницей. О том, что её любимый писатель — Чехов, потому что он умеет смеяться сквозь слёзы.

Лев слушал. Не перебивал, не смотрел в телефон, не делал вид, что занят. Он слушал так, будто каждое её слово было важно. И когда она закончила, сказал:

— А почему ты не замужем? Такая красивая, умная, с чувством юмора.

Катя покраснела. Впервые в жизни она покраснела не от гнева, а от смущения.

— Потому что я пухлая, — сказала она после паузы. — И живу в общаге. И у меня кот. Это не самый привлекательный набор для замужества.

— Ты не пухлая, — сказал Лев, и в его голосе была такая твёрдость, что Катя поверила. — Ты мягкая. Это другое.

Они посмотрели друг на друга. В этот момент из детской донёсся крик: «Катя! Мне приснился осьминог! Он украл мой носок!».

Катя вскочила, но Лев остановил её:

— Я сам. Ты отдыхай.

Он ушёл к Мише, и Катя слышала, как он успокаивает сына — тихо, ласково, не так, как говорил с подчинёнными. «Осьминоги не крадут носки, Миша. Они крадут только варенье. И то в мультиках». Миша успокоился, засопел.

Катя сидела на кухне одна, пила чай, и улыбалась в кружку «Любимой бабушке». И думала: «А может, всё не так плохо? Может, я здесь нужна? Не как няня, а как... как человек?».

Идиллия рухнула на восемнадцатый день.

Катя вернулась с прогулки — они с Мишей ходили в парк, кормили белок и спорили о том, считать ли белок грызунами или отдельным отрядом. У подъезда стояла незнакомая машина — белый джип, чистый, новый, пахнущий деньгами и кокосовым маслом.

— Это мамина машина, — сказал Миша, и лицо его стало серым.

Катя не успела спросить, откуда он знает. Потому что из подъезда вышла женщина.

Карина была красивой. Это надо признать. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и идеальным загаром, который не сходил даже зимой. Она была одета в белые льняные брюки, шёлковую блузу и туфли на шпильках, которые стучали по асфальту, как метроном. От неё пахло дорогим парфюмом и морем — тем морем, которое Катя видела только в кино.

— Мишенька, — пропела Карина, раскрывая объятия. — Мамочка приехала.

Миша не двинулся с места. Он стоял за спиной Кати, держась за её джинсы, и смотрел на мать так, будто видел привидение.

— Ты уехала, — сказал он тихо. — Ты сказала, что у тебя новая семья.

— Нет, — Карина засмеялась — звонко, наигранно. — Мамочка просто отдыхала. А теперь вернулась. Навсегда.

Катя почувствовала, как Миша задрожал. Она положила руку ему на голову и сказала спокойно, твёрдо:

— Вы Карина? Я няня Миши. Меня зовут Катя.

Карина окинула её взглядом. Тем самым взглядом, который Катя уже видела — снисходительным, оценивающим, как у человека, который привык делить мир на «своих» и «чужих».

— Няня, — повторила Карина, и в её голосе было столько презрения, что Катя сжала кулаки. — Новенькая? А где Стелла? Или как там её?

— Уволена, — сказала Катя. — Ваш сын мог погибнуть под колёсами машины. Но вы об этом, наверное, не знаете — вы же были на Бали.

Карина прищурилась.

— Ты дерзкая, — сказала она. — Льву это нравится? Он всегда любил таких. Простых. Беспородных.

— Катерина, — раздался голос за спиной.

Лев стоял в дверях подъезда. Он был бледный, злой, с перекошенным лицом. Видимо, Карина уже успела зайти в квартиру и устроить сцену.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ледяным тоном.

— Я приехала за сыном, — сказала Карина, разворачиваясь к нему. — Я одумалась, Лёва. Я хочу быть с Мишей. Я его мать.

— Ты бросила его, когда ему было полгода, — сказал Лев, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты уехала к сёрферу. Ты не звонила, не приезжала. Ты не знаешь, чем он болел, что он любит есть, какую книжку читать на ночь.

— Я исправилась, — Карина надула губки, как капризный ребёнок. — Я хочу дать ему материнскую любовь.

— Ты хочешь дать себе алименты, — сказал Лев. — Или, может быть, тебя бросил твой сёрфер?

Карина покраснела. Пятна гнева выступили на её идеальной коже.

— Не твоё дело, кто меня бросил, — прошипела она. — Миша мой сын. Я имею право.

— Ты имеешь право подать в суд, — сказал Лев. — Иди. Подавай. Мы встретимся в зале.

Карина посмотрела на него, потом на Катю, потом на Мишу, который всё ещё прятался за няней.

— Ты пожалеешь, — сказала она и ушла, хлопнув дверью джипа.

Вечером Миша не плакал. Он сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на город. Катя села рядом.

— Она вернётся? — спросил Миша.

— Не знаю, — честно сказала Катя. — Но я никуда не уйду. Пока ты меня не прогонишь.

— А папу ты тоже не прогонишь?

Катя улыбнулась.

— Папа сам по себе. Он большой. Он справится.

— Он не справляется, — тихо сказал Миша. — Он плакал ночью. Один раз. Когда думал, что я сплю. Я слышал.

Катя взяла его за руку. Маленькую, тёплую, с грязными ногтями и царапиной от белки.

— Тогда мы будем держаться вместе, — сказала она. — Ты, я, папа и Васька. Команда.

— Команда «Спасаем папу от грусти»? — спросил Миша.

— Именно, — кивнула Катя.

Они ударили по рукам, и Катя почувствовала, как что-то щёлкает у неё в груди — не замок, а, наоборот, открывается дверь. В ту самую комнату, которую она держала закрытой на все засовы. Комнату, где жила надежда.

Карина не шутила. На следующий день после её визита в дом Горского пришло заказное письмо — копия искового заявления в суд. Карина требовала восстановления родительских прав, которые она, как выяснилось, не теряла, а просто не использовала, и определения места жительства ребёнка с ней.

Лев прочитал письмо, сидя за кухонным столом, и помолодел лет на десять — побледнел, сжал челюсти так, что заиграли желваки, и уставился в одну точку. Катя в этот момент мыла посуду. Она не смотрела на него, но чувствовала его напряжение — оно разливалось по кухне, как чернила по промокашке, тяжёлое, липкое, беспомощное.

— Она действительно может забрать Мишу? — спросила Катя, вытирая тарелку.

— Может, — глухо ответил Лев. — У неё формально есть права. Она мать. Она не лишена родительских прав, потому что я был дураком — думал, она одумается, не станет воевать. А теперь... — он провёл рукой по лицу. — У неё адвокат из Москвы, дорогой, как самолёт. У неё есть деньги, которые я давал на алименты, хотя она их не тратила на Мишу. У неё есть время, терпение и желание отомстить.

— За что? — искренне удивилась Катя.

— За то, что я не стал за ней бегать, — горько усмехнулся Лев. — За то, что я сказал «удачи» и захлопнул дверь. Женщины не прощают, когда их отпускают без боя.

Катя поставила тарелку в сушилку, повернулась к нему, прислонилась бедром к столешнице и скрестила руки на груди. В этом жесте было что-то материнское, защитное — Лев заметил и удивился.

— Значит, будем воевать, — сказала Катя. — Какие у нас козыри?

— У нас? — переспросил Лев.

— У нас, — твёрдо повторила Катя. — Я в этой команде, если вы забыли, Лев Сергеевич. Вы меня наняли, я не уволилась. И Миша мой. Не юридически, а по факту. Потому что это я читаю ему перед сном, я спорю о белках, я лечу его синяки зелёнкой и знаю, что он боится грозы, а не осьминогов. Эта женщина, ваша бывшая, даже не знает, какую кашу он ненавидит.

— Манную, — тихо сказал Лев.

— Именно. А она, будьте уверены, накормит его манкой, потому что «это полезно». И он будет плакать. А я не позволю ему плакать.