Катя Соболева сидела на подоконнике пятого этажа общежития № 6 — бетонной коробки, которую студенты ласково называли «санаторий имени Галкина». Название пошло от того, что стены здесь были такие сырые, что галки, если верить легендам, залетали внутрь и отказывались вылетать, выводя птенцов прямо в вентиляционных шахтах.

Было начало июня, но сессия уже закончилась. В воздухе висела та особенная университетская пустота, когда коридоры больше не пахнут потом, кофем и отчаянием, а пахнут пылью, забытыми носками и свободой, которая оказалась слишком резкой на вкус. Катя смотрела в окно. Двор общаги был усеян окурками и прошлогодней листвой — дворник, дядя Витя, ушёл в запой ещё в мае и не появлялся.

— Кать, ты слышала? — Ритка, её соседка, вылетела из душа в одном полотенце, зажав в зубах зубную щётку. — Комендантша сказала: первого июля всех выселяют. Нафиг. На фиг. В лес.

— Я слышала, — спокойно ответила Катя, наблюдая, как дворник дядя Витя, который всё-таки появился к началу июня, боролся со скамейкой. Борьба была неравной. Скамейка выигрывала.

Катя была русая. Не пепельная, не золотая, а русая — того оттенка, который художники называют «русый с солью», будто волосы успели слегка выгореть на южном солнце, хотя на юге она не была никогда. Волосы свои она собирала в пучок, который вечно норовил развалиться — непослушные пряди выбивались, обрамляя лицо круглое, румяное, с веснушками, что россыпью загорались всякий раз, стоило Кате провести на улице больше пятнадцати минут. Веснушки она ненавидела. Её бабушка, впрочем, говорила: «Это ангел тебя пальцами перебирал, когда ты родилась. Где нажал — там и печать».

Глаза у Кати были зелёные. Того глубокого, сочного оттенка, какой бывает у изумрудов в старой бабушкиной шкатулке — с тёмной каймой по краю радужки и золотыми искорками в глубине. Когда Катя злилась, искорки гасли, и глаза становились холодными, как балтийская вода в ноябре. Когда смеялась — в них плескалось что-то тёплое, почти янтарное.

Фигура у Кати была та, которую в журналах называют «пышной», а бабушка называла «кровь с молоком, девка — загляденье». Катя называла это «ой, да ну, отстаньте». Она была не толстой — она была плотной, мягкой, с широкими бёдрами, на которых так удобно сидеть на жёстких лекционных стульях, и с грудью, из-за которой пуговицы на рубашках вели свою тихую, но упорную войну. В свои двадцать два она давно смирилась с тем, что не влезает в платья подруг, зато умела так вкусно готовить, что даже голодный декабрьский ветер, залетая в общагу, сбавлял обороты.

— Так, — Ритка влезла в джинсы, чуть не порвав их о мокрое тело. — У меня план. Ты идёшь в няни.

— Что? — Катя оторвалась от окна.

— В ня-ни. Объявление висело в фойе. «Требуется няня для мальчика пяти лет. Опыт приветствуется. Проживание в доме работодателя. Зарплата — высокая». — Ритка выделила последнее слово голосом биржевого брокера. — Это спасение. Ты любишь детей.

— Я люблю детей, которые спят, — уточнила Катя. — И которые не писают на мои конспекты. У тебя есть опыт общения с пятилетками? Это не дети, это торнадо с ножками.

— Зато крыша над головой, — философски заметила Ритка, застёгивая лифчик. — И потом, ты же филолог. Дети — это маленькие люди. А ты большая специалистка по людям.

— Я специалистка по романам Достоевского. Это, Рита, немного разные вещи. Если пятилетний ребёнок начнёт рассуждать о бунте Раскольникова, я, конечно, почувствую гордость. Но скорее он начнёт рассуждать о том, почему нельзя кидаться макаронами в кота.

Кот — Васька, толстый рыжий нахал, принадлежавший уехавшей на лето соседке из сто тринадцатой, — в этот момент сидел на холодильнике и смотрел на Катю с выражением, которое можно было прочитать только как «ты меня не подведи, я на тебя надеюсь».

— Кстати, о коте, — спохватилась Ритка. — Ваську тоже надо пристроить.

— Я его не брошу, — твёрдо сказала Катя.

Она спрыгнула с подоконника, налила в кружку «Любимой бабушке» остатки вчерашнего чая и сделала глоток. Чай отдавал пластиком и ностальгией.

— В общем, я схожу, — сказала она. — Посмотрю, что это за люди. Но если там какой-то извращенец в халате и с плетью — я ухожу, и ты меня будешь отмазывать перед мамой.

— Договорились, — кивнула Ритка и, подумав, добавила: — А плеть, кстати, это, может, и неплохо. Свяжешь, потом продашь на Авито.

Катя запустила в неё подушкой.

Объявление гласило: «Ресторан «Лимончелло», итальянская кухня, приглашает гостей. Скидка студентам по вторникам». Это было совсем другое объявление, и Катя, честно говоря, пошла не няню искать, а просто поесть. Потому что Ритка выиграла в онлайн-казино три тысячи рублей, и девчонки решили, что боги азарта послали им знак — отметить последний экзамен в месте, где не пахнет жареным луком из студенческой столовой.

Ресторан «Лимончелло» располагался в центре, на улице, где каждый квадратный метр стоил больше, чем Катина стипендия за пять лет. Внутри было прохладно, пахло лимоном, оливковым маслом и деньгами. Мраморные полы отражали свет хрустальных люстр, бархатные диваны были такого глубокого бордового цвета, что хотелось утонуть, а у входа стоял швейцар, глядя на Катю и её подруг с выражением «ну, заходите, если припёрло».

— Мы студентки, — гордо заявила Ритка. — У нас скидка.

— По вторникам, — напомнил швейцар.

— А сегодня что? — спросила Юлька, роясь в телефоне.

— Четверг.

Три минуты переглядок. Катя уже открыла рот, чтобы сказать «идём в «Шаурму у дяди Ашота», как швейцар вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Только тихо. У нас сегодня хозяин. С переговоров приехал.

— А нам-то что? — удивилась Катя.

Швейцар ничего не ответил. Только закатил глаза, как человек, который видел слишком много желающих познакомиться с «хозяином».

Их посадили в углу — маленький столик, вид на стойку и на ВИП-зону, отгороженную стеклянной перегородкой. Катя села спиной к ВИП-зоне, потому что не хотела случайно увидеть кого-то важного и тем более не хотела, чтобы этот кто-то важный увидел её сиреневое платье.

Платье она любила. Сиреневое, в мелкий белый цветочек, с пышной юбкой и рукавами-фонариками — его Катя купила в секонд-хенде за четыреста рублей и собственноручно перешила, убрав лишний объём на талии. В этом платье она чувствовала себя уютно, как в детстве, когда бабушка укутывала её в пуховый платок. Но при этом платье делало её похожей на кекс в праздничной упаковке — аппетитный, с сахарной пудрой на макушке, такой, что хочется откусить.

— Тебе идёт, — сказала Ритка, когда они заказали пасту карбонара, салат «Цезарь» и на десерт — фирменный лимонный тарталет с безе. — Ты сегодня похожа на фею-сладкоежку.

— Я всегда на неё похожа, — вздохнула Катя, отправляя в рот хлебную палочку.

Она ела с удовольствием, тем особенным удовольствием, которое доступно только тем, кто не следит за калориями и не боится наслаждения. Катя ела медленно, смакуя, иногда закрывая глаза, если блюдо было особенно вкусным. Тарталет оказался именно таким — хрустящее песочное тесто, нежная лимонная начинка с кислинкой и шапка воздушного безе, тающего на языке, как облако.

— Это божественно, — простонала Катя, облизывая ложку.

И в этот момент где-то за стеклянной перегородкой раздался детский крик.

Сначала Катя подумала, что это какая-то передача по телевизору. Потом крик перешёл в визг, визг — в истерику, и из ВИП-зоны, подобно торпеде, выпущенной из подводной лодки, вылетел мальчик лет пяти.

У мальчика были тёмные, почти чёрные волосы, нечесаные, торчащие во все стороны, словно он только что воевал с электричеством и проиграл. На нём была надета белая рубашка с пайетками, синие шорты и кроссовки с подсветкой, которые мигали в такт его движениям. Лицо у мальчика было тонкое, с острым подбородком и большими карими глазами — сейчас налитыми слезами, злые, но отчаянные.