Она листала каналы. Новости. Ток-шоу. Музыкальный канал. И наткнулась на мелодраму.

Фильм назывался «Время любить». Катя не хотела смотреть — она презирала мелодрамы за их предсказуемость, слащавость и обилие страданий, которые в реальной жизни не случаются. Но она залипла, потому что главный герой — бледный, тонкий, с печальными глазами — очень напоминал ей кого-то. Кого-то, кто тоже устал, тоже одинок, тоже прячет боль за маской спокойствия.

Сюжет был банален: герой болен раком, не говорит об этом героине, пишет ей письма, которые она найдёт после его смерти. Катя смотрела, скрестив ноги на диване, укутавшись в плед, и постепенно перестала дышать.

Когда герой на экране, лысый, исхудавший, сидел на больничной койке и писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Но знай: я любил тебя с первой секунды и до последней», — Катя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

Она заревела.

Не тихо, не с достоинством — она зарыдала. Всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом и шёпотом ругаясь на режиссёра: «Зачем ты это снял? Почему он не сказал ей сразу? Почему всё так несправедливо?».

Катя вообще была плаксой. В детстве она плакала над «Королём Львом», когда умирал Муфаса. В юности — над «Титаником», хотя Джек мог поместиться на плот, это физически возможно. На первом курсе — над «Хатико», после чего два дня не могла смотреть на собак без слёз. Но сейчас она плакала не просто над фильмом. Она плакала над собой. Над своей жизнью, которая куда-то катилась не туда. Над тем, что она — няня у миллионера, живёт в пентхаусе, но не знает, что будет завтра. Над тем, что ей страшно. И над тем, что Лев Горский, этот напыщенный индюк, кажется ей почему-то самым красивым мужчиной на свете, и это пугает больше всего.

Она не слышала, как открылась дверь.

Лев вернулся рано. Переговоры закончились в семь, он не стал оставаться на ужин с партнёрами, сел в машину и приехал домой. Он хотел только одного — выпить виски, завалиться в кровать и не видеть никого до утра.

Но войдя в гостиную, он застыл.

Катя сидела на диване, скрючившись, как воробей в грозу. Плед сполз на пол. Волосы, которые она обычно собирала в пучок, рассыпались по плечам и прилипли к мокрым щекам. Глаза — красные, опухшие, потерявшие свой изумрудный блеск — смотрели в экран, где герой делал героине предложение, зная, что умрёт через неделю. Катя шмыгала носом и тихонько подвывала.

Лев почувствовал, как его сердце, которое он считал сухой мышцей, неспособной на нежности, пропустило удар.

— Катя? — позвал он.

Она не ответила. Она даже не заметила его.

— Катя! — громче сказал он, делая шаг вперёд.

Она вздрогнула, обернулась — и Лев увидел её лицо, мокрое от слёз, опухшее, с красным носом и размазанной тушью. Она была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в торговом центре. Она была ужасна. Она была прекрасна.

— Что случилось? — Лев подлетел к ней, сел рядом, схватил за плечи. — Миша? Кот? Твои родители? Воры? Пожар?

— Н-нет, — всхлипнула Катя, пытаясь вытереть слёзы рукавом растянутой кофты. — Всё... всё нормально. Это просто... это фильм.

Она махнула рукой на экран. Лев посмотрел туда. На экране герой в последний раз обнимал героиню, и оркестр играл что-то душераздирающее.

— Фильм? — переспросил Лев. — Ты плачешь из-за фильма?

— Ну да! — Катя шмыгнула носом и зло посмотрела на него, будто он был виноват в смерти героя. — Он же умирает! А она не успела сказать ему, что любит! И эти письма... он писал их ночами, когда у него была химиотерапия! Ты представляешь, каково это — писать письма, зная, что тебя прочитают только после смерти?!

Лев открыл рот. Закрыл. Он совершенно не знал, что делать. В его жизни не было женщин, которые плакали над фильмами. Карина плакала только тогда, когда ей не покупали новую сумку, и эти слёзы были совершенно другого свойства — манипулятивные, расчётливые. А Катя плакала искренне, взахлёб, не стесняясь, и её слёзы были такими настоящими, что у Льва защемило в груди.

— Но... — начал он осторожно, — это же актёры. Им заплатили. Они живы. Они сейчас, наверное, ужинают в ресторане и смеются.

Катя зарыдала громче.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве! — закричала она сквозь слёзы. — Ты чёрствый, сухой, бездушный индюк! Ты не веришь в любовь! Ты думаешь, что всё можно купить! А любовь нельзя купить, её можно только... только...

Она не договорила, потому что Лев вдруг обнял её.

Неловко, неумело — он положил руку ей на плечо, притянул к себе, и она ткнулась носом ему в грудь. Его рубашка пахла деревом, дымом и кофе. Он пах мужчиной, который устал, но не сдаётся. Катя шмыгнула, уткнулась сильнее и вдруг поняла, что ей хорошо. Спокойно. Безопасно. Как будто весь мир сжался до размеров этого дивана, этого пледа и этих сильных рук, которые держали её так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным.

— Прости, — сказал Лев в её макушку. — Я не умею утешать. Я умею решать проблемы, подписывать контракты, управлять людьми. Но я не умею... быть рядом.

— Ничего, — пробормотала Катя, всё ещё всхлипывая. — Ты учишься.

— Я учусь, — повторил он, и в его голосе было что-то новое — тихое, почти нежное.

Они сидели так несколько минут. Фильм закончился, пошли титры. Телевизор светил в пустоту. Кто-то из соседей включил музыку — глухой бас пробивался сквозь стены. А они сидели, обнявшись, и молчали.

Потом Катя отстранилась, вытерла лицо рукавом и сказала:

— Ты мне весь свитер промочил.

— Ты плакала полчаса, — заметил Лев.

— А ты не смотрел?

— Я смотрел на тебя, — сказал он.

И опять повисла тишина, но уже другая — не тяжёлая, а какая-то светлая, электрическая, как перед грозой.

— Я, наверное, пойду спать, — сказала Катя, вставая.

— Катя, — остановил её Лев. — Ты... хочешь, я включу тебе что-нибудь весёлое? Комедию? Про котов?

— Про котов, — кивнула Катя, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь уже от умиления. — Включи что-нибудь про котов.

Лев нашёл канал с документальным фильмом про амурских тигров. Катя села обратно на диван, завернулась в плед, и они смотрели тигров до двух часов ночи, комментируя их повадки и споря о том, могут ли тигры любить так же сильно, как люди.

— Не могут, — сказал Лев.

— Могут, — сказала Катя. — Просто они не умеют говорить об этом.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то, от чего у Кати замерло сердце.

— Значит, — сказал он медленно, — мы с тобой как тигры?

— Нет, — усмехнулась Катя. — Ты — индюк. Я — няня. А тигров оставим для красивых метафор.

Она встала, пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе. Но в дверях обернулась.

— Лев?

— Да?

— Спасибо, что не сказал, что «это всего лишь фильм».

— Я понял, что это тебе не поможет, — сказал он.

И она улыбнулась ему той улыбкой, которую прятала глубоко-глубоко, в самом надёжном месте, и вытащила только сейчас, потому что почувствовала: он достоин её увидеть.

Следующие две недели были похожи на сон. Сладкий, тревожный, сбивчивый — как в детстве, когда под утро снится, что летишь, а потом падаешь и просыпаешься.

Катя вписалась в дом Горского, как ключ в замок, который долго не могли подобрать. Она выучила привычки Миши: он ненавидел манную кашу, обожал гречку, боялся грозы и умел спорить так, что любой взрослый сдавался на пятой минуте. Она выучила привычки Льва: он пил кофе без сахара, но с молоком, работал по ночам, забывал поесть, и если его не кормить, мог просидеть до трёх часов ночи голодным и злым, как волк.

Катя кормила его. Каждый вечер она оставляла на столе ужин — борщ, котлеты, запеканку, вареники с картошкой, лепить которые она учила Мишу, и получилось криво, но вкусно. Лев возвращался, ел, благодарил коротким кивком и уходил в кабинет. Но однажды он задержался на кухне, сел напротив и сказал: