— Что вы сказали? — переспросил он очень тихо.

— Индюк, — повторила Катя, глядя ему прямо в глаза. — Потому что вы высокий, красивый и гордый, но при этом — пустой и глупый, как индюк, который распускает хвост, думая, что все вокруг должны восхищаться. А на самом деле индюков не едят. Потому что они сухие и тупые.

Она развернулась, вытащила из кошелька купюру (последние полторы тысячи, прощай, стипендия), шлёпнула её на стол, схватила за руку оторопевших Ритку и Юльку и вышла из ресторана быстрым шагом, не оглядываясь.

Только на улице, когда дверь за ними закрылась, Катя остановилась, прислонилась к стене и выдохнула.

— Ты в своём уме? — простонала Ритка. — Ты только что назвала индюком человека, у которого, наверное, в кармане столько денег, сколько мы все вместе не заработаем за жизнь.

— Мне плевать, — сказала Катя, но внутри всё тряслось. — Он заслужил.

— А ещё, — добавила Юлька, заглядывая в окно ресторана, — он сейчас смотрит на тебя через стекло. С очень странным выражением лица.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял у окна, держа на руках Мишу, который, кажется, уже успокоился и обнимал отца за шею. Лев смотрел на Катю. И в его глазах не было злости. Там было что-то другое — что-то похожее на... любопытство. Удивление. И, возможно, даже уважение.

Катя отвернулась и пошла прочь, чеканя шаг по вечернему тротуару, и в ушах у неё стучала кровь, а на губах оставался привкус лимона и триумфа.

Она не знала тогда, что этот привкус — пролог к чему-то гораздо большему.

Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир — это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

— Кать, ну что ты как варёная? — Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. — Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

— Учителем в школу не берут без педагогического, — монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. — Корректором — нужны связи. Копирайтером — надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

— Ты привередливая, — вздохнула Ритка.

— Я с чувством собственного достоинства, — поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие — белые, ровные, один к одному, — а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

— Ты просто злишься, что он красивый, — сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

— Я злюсь, что он напыщенный индюк! — рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное — сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец — не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

— Соболева, вещи на выход! — комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. — Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

— А я? — спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

— А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, — отрезала тётя Зина. — Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

— Спасибо за совет, — сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени — очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.

Она шла по улице, не разбирая дороги. Чемодан катился плохо — одно колесо заедало, и он всё время норовил повернуть налево. Васька в переноске орал, как сирена воздушной тревоги. Катя мечтала только об одном — найти скамейку, сесть и выплакаться.

Она дошла до перекрёстка. Загорелся зелёный. Она шагнула на пешеходный переход, но в последний момент отпрянула назад, потому что на встречку, визжа шинами, вылетел чёрный внедорожник. За ним — ещё одна машина. Кто-то громко сигналил.

Катя хотела выругаться, но вдруг заметила, что между этими двумя машинами, прямо на асфальте, стоит маленькая фигурка. Мальчик. Лет пяти. В джинсовых шортах, сандалиях и с рюкзаком за спиной в виде черепашки. Он стоял, раскрыв рот, глядя на несущуюся на него машину, и не двигался.

Катя не думала. Она бросила чемодан, который уехал в сторону, стукнувшись о бордюр, швырнула переноску с Васей на газон и рванула вперёд.

Она бежала, чувствуя, как ветер треплет её выбившиеся пряди, как гулко стучит сердце где-то в горле, как дорога под ногами становится скользкой от какой-то жижи — то ли нефть, то ли вода. Она успела. Она схватила мальчика поперёк живота, прижала к себе и, потеряв равновесие, откатилась на тротуар.

Колено ободралось о бордюр. Локоть заныл от удара. Левый бок, кажется, встретился с фонарным столбом — но мальчик был цел. Он дышал, моргал, смотрел на неё и не плакал.

— Ты... ты цел? — выдохнула Катя, садясь на корточки и ощупывая его голову, руки, плечи. — Голова цела? Шея? Позвоночник? Где болит?

Мальчик молчал. Он смотрел на неё огромными карими глазами — теми самыми, которые Катя уже видела две недели назад в ресторане «Лимончелло». Те же пайетки? Нет, сегодня пайеток не было, была только зелёная футболка с динозавром, который, кажется, тоже был в шоке.

— Ты, — сказал мальчик наконец. Голос у него был хриплый, но спокойный. — Ты та тётя, которая назвала папу индюком.

Катя поперхнулась воздухом.

— Ты сын того... Льва? — спросила она.

— Миша, — представился мальчик, протягивая руку для пожатия так серьёзно, что это выглядело смешно. — Миша Горский. А ты Катя. Папа потом искал тебя. Но не нашёл.

— Папа искал меня? — Катя почувствовала, как где-то в животе что-то ёкнуло. — Зачем?

— Не знаю, — Миша пожал плечами. — Наверное, хотел извиниться. Или нанять. Он говорил, что ты «интересный экземпляр». Только это нехорошо, да? Называть человека экземпляром.

Катя не успела ответить, потому что из внедорожника выскочил водитель — дядя Костя, лицо которого было похоже на карту боевых действий: морщины, шрамы и вечная озабоченность.

— Миша! — закричал он. — Ты как отсюда... ты зачем сбежал? Няня! — он обернулся и заорал в салон: — Стелла! Вы что, не уследили?!

Из машины вылезла девица. Катя сразу её невзлюбила — такие девицы бывают в дешёвых сериалах: длинные наращенные волосы, платье на размер меньше, чем нужно, и лицо, которое говорит: «Я не няня, я будущая миссис Горская». Девицу звали Стелла, она была астрологом-любителем и, как позже выяснилось, носила с собой карты Таро и верила, что Юпитер в пятом доме сулит ей скорое богатство.

— Мишенька! — заверещала Стелла. — Ты почему убежал? Я же сказала, мы идём за мороженым!

— Ты сказала, что хочешь познакомиться с папой, потому что у него «хорошая карма», — отрезал Миша. — А я не хочу быть твоим другом в этом.

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела — даже сквозь тональный крем было видно.