— Васька ест «Вискас», — сказала Катя. — Он неприхотливый.

— Васька теперь будет есть то, что полезно, — отрезал Лев, и Катя поняла, что спорить бесполезно. Этот человек привык управлять всем — от поставок морепродуктов до кошачьего рациона.

Первый вечер прошёл в режиме «адаптации». Катя распаковала чемодан. У неё было три футболки, две пары джинсов, одно сиреневое платье, любимая кофта, растянутая на локтях, и тапки в виде зайцев. Тапки были мягкие, розовые, с длинными ушами. Она надела их, и это было её маленьким бунтом против серо-белой эстетики пентхауса.

Миша позвал её через полчаса, держа в руках книгу.

— Почитаешь мне перед сном? — спросил он, и в его голосе не было просьбы — была констатация факта, будто они договаривались об этом ещё в прошлой жизни.

— Что читать? — спросила Катя, похлопывая по кровати.

— «Винни-Пуха», — сказал Миша. — Я люблю, когда Винни говорит: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Папа говорит, что так делать нельзя. А я считаю, что Винни просто весёлый.

— Винни мудрый, — согласилась Катя. — Просто его мудрость — в умении радоваться мелочам.

Она читала вслух, водя пальцем по строчкам. Миша слушал, иногда задавал странные вопросы, а потом вдруг затих и уснул, положив голову ей на колени.

Катя посмотрела на него — на длинные ресницы, на приоткрытый рот, на маленькую родинку над губой — и почувствовала, как сердце её сжимается. Такой маленький. Такой одинокий. Мать на Бали, отец вечно на работе, няни меняются, как перчатки. А он всего лишь хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы читал ему книжки. Чтобы не боялся его странных вопросов.

Она укрыла его одеялом, неожиданно для себя самой, поцеловала в лоб, и вышла из детской.

На кухне горел свет. Лев сидел за столом, перед ним стоял бокал с чем-то тёмным — виски, наверное, — и ноутбук. Он листал какие-то документы, хмурился, иногда что-то печатал. Увидев Катю, он поднял голову.

— Уснул? — спросил он.

— Уснул. Сказал, что Винни-Пух — это про гедонизм, а Пятачок — про тревожное расстройство.

Лев усмехнулся. Усмешка у него была кривоватая, неловкая — видно, что он не привык улыбаться просто так, без повода.

— Он странный, — сказал Лев. — Миша. Он говорит, как маленький профессор. Я иногда не понимаю, откуда это в нём.

— От вас, наверное, — сказала Катя, садясь напротив. — Вы тоже говорите, как человек, который привык всё анализировать.

— Я бизнесмен, — сказал Лев, делая глоток. — Анализ — моя работа.

— А дома вы кто? — спросила Катя.

Вопрос повис в воздухе. Лев долго смотрел на неё — так, будто видел впервые. В свете кухонной лампы его лицо было мягче, чем при дневном свете, — тени под глазами казались глубже, морщинки вокруг губ — заметнее. Он выглядел уставшим. И красивым. Очень красивым. Но Катя запретила себе это замечать.

— Дома я тот, кто пытается не провалить отцовство, — сказал он наконец.

— Нанимая тринадцать нянь подряд? — не удержалась Катя.

— А вы будете четырнадцатой, — сказал он, и в его голосе не было злости — только усталая ирония. — Но я надеюсь, что последней. Потому что Миша вас выбрал. А он редко ошибается.

— А вы? — спросила Катя.

— Я пока не решил.

— Честно, — кивнула Катя. — Ладно. Я пошла спать. Завтра начнётся моя первая смена.

— Катя, — окликнул он её, когда она уже была в дверях. — Спасибо. За Мишу. Сегодня. И в ресторане. Я тогда был... неправ.

Она обернулась.

— Вы были индюком, — сказала она. — Но, может быть, не безнадёжным.

Она не дождалась его ответа — поднялась к себе, упала на кровать, обняла Ваську, который уже облюбовал подушку, и закрыла глаза.

Внизу всё ещё горел свет. Лев сидел на кухне один и смотрел в окно на ночной город. А где-то внутри него, в том месте, которое он считал атрофированным, ворочалось что-то новое — смутное, тревожное, похожее на первую летнюю грозу.

Следующие три дня прошли под знаком «кто кого».

Катя осваивалась. Это было похоже на попытку приручить дикое животное — дом Льва жил по своим законам, которые не совпадали с человеческими. Техника здесь была умнее людей: холодильник сам заказывал продукты и однажды заказал трюфели и страусиные яйца, потому что «так рекомендовала программа». Кофеварка требовала голосовую активацию, а посудомоечная машина издавала звуки, похожие на жалобу.

— Как этим пользоваться? — спросила Катя у Миши, тщетно пытаясь налить себе кипятка из неведомого крана.

— Не знаю, — честно ответил Миша, уплетая йогурт. — Папа сам не умеет. У нас для этого есть домработница. Но она приходит раз в два дня.

— А где она сегодня?

— Выходной.

— Тогда мы будем пить холодный чай и есть сухой завтрак, — решила Катя, салютуя кружкой с водой комнатной температуры.

На третий день она решила, что хватит этого техногенного ада. Она — женщина, филолог, внучка бабушки, которая умела варить борщ так, что плакали даже те, кто не ел мяса. Она приготовит ужин. Настоящий. Домашний. С любовью и, возможно, с небольшим количеством мата, потому что кастрюли здесь были такие, что без инструкции не разобраться.

Проблема началась с холодильника.

Катя открыла дверцу и обомлела. Внутри было не просто чисто — внутри было стерильно. Продукты лежали в идеальном порядке: сыры на отдельной полке, овощи — в специальных контейнерах, мясо — в вакуумной упаковке с этикетками на французском. Свёклы не было. Моркови — тоже. Картошка была, но такая мелкая и ровная, будто её отбирали на конкурс красоты.

— Ну, — сказала Катя вслух, — импровизируем.

Она нашла свёкольную икру дорогущую, в баночке с золотой этикеткой, чёрную икру, открытую, видимо, к прошлому завтраку, трюфельное масло без этикетки, но пахло так, что кружилась голова, пармезан и пучок петрушки, который стоил, наверное, как Катина стипендия за месяц.

— Это не борщ, это будет золотой борщ, — пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

— А что мы делаем? — спросил он, когда Катя начала резать лук.

— Борщ, — ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

— А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу — на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

— Борщ — это... — она задумалась, подбирая слова. — Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

— У меня нет бабушки, — сказал Миша. — Она умерла.

Катя прикусила губу.

— Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, — сказала она твёрдо. — Идёт?

— Идёт, — кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно — наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель — миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего — создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

— Вкусно? — спросил Миша, облизывая ложку.

— Вкусно, — неуверенно сказала Катя. — Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча — Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.