— А если мама выиграет суд, пока тебя нет? — прошептал Миша.

— Не выиграет, — сказала Катя. — Потому что папа сильный. А ты ещё сильнее. Вы справитесь.

— А ты?

— А я буду скучать, — честно призналась Катя. — По тебе. По Ваське. Даже по твоему папе, который иногда ведёт себя как индюк.

— Он не индюк, — серьёзно сказал Миша. — Он просто боится.

— Чего?

— Что ты его разлюбишь, — сказал Миша.

Катя не нашла, что ответить. Она просто поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.

Лев ждал в прихожей. Он держал переноску с Васей, чемодан и пакет с едой — дорога дальняя, восемь часов на поезде.

— Напиши, когда доедешь, — сказал он.

— Напишу, — пообещала Катя.

— И не забудь, что ты здесь нужна.

— Не забуду, — кивнула Катя.

— И...

Он замолчал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего, — сказал Лев. — Потом.

Он открыл дверь, проводил её до лифта. А когда двери закрылись, прислонился лбом к стене и простонал:

— Дурак, дурак, дурак.

Потому что хотел сказать: «Я люблю тебя». И не сказал.

Поезд отходил в девять вечера. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие огни города и плакала. Не над мелодрамой, не над книжкой — над собой, над своей глупостью, над тем, что оставляет двух мужчин — большого и маленького, — которые, кажется, стали её семьёй. А у неё не хватило смелости остаться.

Васька в переноске вздохнул и лизнул её в палец.

— Знаю, — сказала Катя. — Я тоже себя не понимаю.

Городок, где жили родители Кати, назывался Зареченск. Это была дыра, каких много на карте России: один светофор, два магазина, три улицы и воинская часть, которая кормила весь посёлок. Дома здесь были деревянные, с палисадниками, в которых росли астры и почему-то всегда укроп. Собаки бегали без поводков. Дети гоняли на великах до темноты. Воздух пах печным дымом, яблоками и свободой — той свободой, которая бывает только в маленьких городах, где все знают всех.

Катя сошла с поезда в полседьмого утра. Зареченск встретил её туманом, петушиным криком и запахом жареных пирожков с вокзального ларька.

На перроне стоял её отец.

Владимир Петрович Соболев, полковник в отставке, был мужчиной под семьдесят, но выглядел лет на пятьдесят — сухой, поджарый, с выправкой, которая не прошла даже через двадцать лет гражданской жизни. Короткая седая стрижка, острый взгляд серых глаз, усы, которые он носил ещё с Афганистана, и руки, покрытые татуировками — «память» и «боль», как он сам говорил, но не объяснял.

— Здравия желаю, товарищ дочь, — сказал полковник, беря у неё чемодан.

— Здравствуй, папа, — Катя чмокнула его в щёку. — Ты чего бриться перестал?

— Экономия ресурсов, — буркнул полковник. — Мать сказала, что на лето отпуск, можно расслабиться. Расслабился.

Мать, Валентина Петровна, ждала дома. Она была полной противоположностью мужу — мягкая, круглая, с вечно встревоженным лицом и руками, которые постоянно что-то делали: вязали, мыли, месили тесто, гладили.

— Катюша! — закричала она, едва дочь переступила порог. — Похудела! Бледная! Недосыпаешь! Некормленая!

— Мам, я набрала три килограмма, — сказала Катя, обнимая её.

— Набрала? Значит, хорошо кормят! Где ты работала? Рита сказала — в библиотеке?

Катя вздохнула. Она готовилась к этому разговору всю дорогу, но правда была сложнее, чем она думала.

— Мам, пап, садитесь, — сказала она, ставя переноску с Васей на пол. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

Часа полтора она выкладывала им всё — про ресторан, про Мишу, про Льва, про нянь, про суд. Рассказывала с подробностями, не скрывая ни слёз, ни смеха, ни того, что называла шефа «индюком», а потом полюбила его, хотя он — миллионер, властный, сложный, но, кажется, хороший.

Мать слушала, прижимая руки к груди, и ахала. Отец слушал молча, гладя усы, и его лицо становилось всё более каменным.

— Значит, ты всё лето жила в доме у мужика, — подвёл он итог, когда Катя закончила. — Без брака. Без обязательств. На положении прислуги.

— Я была няней, — возразила Катя. — Это работа.

— А что теперь? — полковник прищурился. — Теперь ты в него влюбилась, а он? Он сделал тебе предложение? Он назвал тебя своей невестой?

— Нет, но...

— Но ничего, — отрезал полковник. — Я не вырастил дочь для того, чтобы она была временной бабой при богатеньком Буратино. Если он серьёзен — пусть приедет. Скажет мне в глаза. А нет — так и забудь. Найдём тебе нормального парня, лейтенанта из части. Надёжного. Без амбиций.

— Папа! — Катя вскочила. — Ты его даже не видел!

— И не хочу, — сказал полковник, вставая и направляясь к двери. — Мне такие зятья не нужны, которые детей бросают на нянек, а сами — в рестораны. Я из-за таких полмира прошагал. Увольте.

Дверь хлопнула. Катя осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Мать обняла её.

— Он отойдёт, — прошептала Валентина Петровна. — Он просто переживает. Ты же его единственная дочь. Он думал, что ты выйдешь замуж за военного, будешь жить здесь, родишь внуков.

— Я не хочу здесь жить, — сказала Катя. — Я хочу... я хочу быть там. С ними. Даже если папа не понимает.

— А ты сама понимаешь? — спросила мать.

И Катя поняла, что не знает ответа.

В Зареченске Катя пробыла три дня. Три долгих дня, наполненных молчанием отца, чаепитиями с матерью и бесконечными звонками Мише.

Миша звонил каждый вечер.

— Катя, Васька съел моего пластилинового динозавра. Я лепил его три часа. Папа сказал, что динозавры — это не еда, но Васька не понимает. Он дурак.

— Васька не дурак, он кот, — терпеливо объясняла Катя. — Сделай нового динозавра.

— Я сделал. Трицератопса. Папа сказал, что похоже на корову с рогами.

— Папа ничего не понимает в палеонтологии.

— Я ему тоже так сказал. Он засмеялся. Катя, ты приедешь завтра?

— Послезавтра.

— Это долго.

— Я знаю, Миша. Я скучаю.

— Папа тоже скучает. Он ходит по дому, как Васька, когда не может найти свой корм. Трогает твои чашки. Нюхает твой плед.

— Миша, не надо, — Катя зажмурилась, чтобы не заплакать.

— Почему? Это правда. Он даже на кухне сидит дольше, чем обычно. Смотрит в окно.

Катя не выдержала и разрыдалась в трубку. Миша услышал, замолчал, а потом сказал, как маленький мудрый старичок:

— Не плачь. Я сделаю всё, чтобы ты вернулась. Даже если придётся сбежать.

— Не смей сбегать! — испугалась Катя. — Ты же обещал!

— Я сказал «даже если», — уточнил Миша.

Лев позвонил на второй день. Катя лежала на диване, обложенная мамиными журналами по вязанию, и чувствовала себя брошенным щенком.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — соврала Катя.

— Папа ругается?

— Спрашиваешь.

— Я приеду, — сказал Лев. — Завтра.

— Не надо, — Катя села. — Он тебя убьёт.

— Я умею стрелять, — серьёзно сказал Лев. — Полковник меня не напугает.

— А меня? Меня ты напугаешь? Ты хоть понимаешь, что я здесь пытаюсь создать видимость благопристойности, а ты явишься — с дорогой машиной, в костюме, с охраной, наверное — и папа решит, что я подцепила олигарха.

— А разве нет? — спросил Лев, и в его голосе Катя услышала улыбку.

— Ты не олигарх. Ты ресторатор. И потом, это неважно. Важно, что я тебя... — она замолчала.

— Что? — спросил Лев.

— Ничего, — сказала Катя. — Приезжай. Но предупреди. Я встречу тебя у вокзала, чтобы ты не попал под раздачу с первого шага.

— Не надо встречать, — сказал Лев. — Мы с Мишей справимся. Нам нужно завоевать уважение полковника. А это — военная операция.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — повторил он её же слова.