— Как ты разговариваешь со взрослыми! — взвизгнула она. — Я пожалуюсь твоему отцу!

— Жалуйся, — равнодушно сказал Миша. — Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

— Тринадцать? — переспросила Катя.

— Няни, — пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. — Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. — он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: — Ты теперь наша. Папа так решил.

— Я не могу быть вашей, — мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. — У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

— Это как раз хорошо, — серьёзно ответил Миша. — У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина — чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании — неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах — паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

— Миша, — сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

— Папа, — ответил Миша. — Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели — то ли от бега, то ли от смущения. А глаза — изумрудные, глубокие — смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

— Вы, — сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. — Опять вы.

— Я, — ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног — то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. — Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

— Нужно обработать, — сказал он, отпуская руку. — И ногу. И бок. Вы ударились?

— Фонарный столб, — призналась Катя. — Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом — на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

— Кот, — констатировал Лев.

— Васька, — поправила Катя. — Он мой. На передержке. Я его не брошу.

— Я и не предлагал бросать, — сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. — Стелла, вы уволены.

— Но я только начала! — взвизгнула та.

— Вы упустили ребёнка на проезжей части, — сказал Лев тоном, не терпящим возражений. — Я заплачу вам за две недели. До свидания.

Стелла попыталась что-то возразить, но Лев уже потерял к ней интерес. Он снова повернулся к Кате.

— У вас есть жильё? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— У меня был чемодан и кот, — ответила Катя, обводя рукой эпицентр хаоса. — Теперь у меня есть ещё ссадина и чувство глубокого несоответствия реальности.

— Вы можете жить у меня, — сказал Лев, и в его голосе не было вопроса. — Комната для персонала. Отдельный санузел. Питание за счёт дома. Зарплата — в два раза выше рыночной. Ваши обязанности — Миша. Он сейчас не ходит в садик.

— Почему? — спросила Катя, хотя догадывалась.

— Потому что его отовсюду выгоняли, — признал Лев. — Последний раз — после того, как он накормил воспитательницу пластилиновыми червями и сказал, что это «диетическая альтернатива мясу». Воспитательница уволилась.

Катя закрыла глаза. Открыла. Миша стоял рядом, держал её за руку и смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну что, пап, я молодец?»

— У меня нет педагогического образования, — сказала Катя, делая последнюю попытку сохранить благоразумие.

— У меня его тоже нет, — сказал Лев. — А я воспитываю его пять лет. Всё равно никто не знает, как правильно.

— Это слабый аргумент.

— А вот это, — Лев указал на Мишу, — сильный. Он вас хочет. Я вас... — он запнулся, подбирая слово, — ценю. Вы его спасли дважды. Этого достаточно.

Катя посмотрела на Мишу. Миша посмотрел на неё.

— Будешь моей няней? — спросил он серьёзно.

— Буду, — сказала Катя и удивилась собственному голосу — твёрдому, спокойному, не допускающему сомнений.

— А кот? — спросил Миша.

— Кот — комплектом.

— Замечательно. — Миша кивнул с удовлетворением и, развернувшись, зашагал к Maserati, как генерал, завершивший успешные переговоры.

Лев протянул Кате руку. Она пожала её — на секунду, не дольше, чем нужно для приличия. Но и за эту секунду успела заметить, что у него на запястье тонкий шрам, похожий на молнию, и что он пахнет деревом и дымом — так пахнут дорогие мужские парфюмы, смешанные с чем-то своим, личным.

— Добро пожаловать в хаос, — сказал Лев и открыл перед ней дверцу машины.

Васька в переноске заорал с новой силой. Чемодан догрузили в багажник. А Катя села на заднее сиденье, рядом с Мишей, который тут же прижался к ней плечом, и почувствовала, как что-то тяжёлое и тёплое опускается ей на сердце — не страх, не сожаление, а странное, незнакомое чувство, похожее на... возвращение домой.

Даже если домом оказался пентхаус ресторанного магната, которого две недели назад она назвала индюком.

Дом Льва Горского находился на двадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Катя ожидала увидеть что-то помпезное — мрамор, позолоту, лепнину, хрусталь. Вместо этого лифт вынес её в пространство, которое можно было назвать только одним словом — «минимализм».

Пол был из тёмного дерева, тёплого, скрипучего — единственное, что создавало ощущение жизни. Стены — белые, гладкие, без единой картины, если не считать огромной фотографии в чёрной рамке, изображавшей... кинжал? Или это был нож? Катя не поняла. Мебель — серая, угловатая, такая, на которой, наверное, нельзя сидеть в вязаных носках, потому что это «нарушает эстетику». Огромные панорамные окна выходили на реку — город внизу был похож на муравейник, а небо казалось ближе, чем на земле.

— Холодно, — сказала Катя, потирая плечи. Было начало июня, но в пентхаусе работал кондиционер на полную мощность, и воздух пах стерильностью больничной палаты.

— Это стиль, — сказал Лев, закрывая входную дверь.

— Стиль морга, — парировала Катя, и Миша прыснул.

Лев бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив в машине — всю дорогу молчал, смотрел в окно, иногда проводил рукой по лицу, будто стирая усталость. Катя заметила под его глазами тени — чёрные, глубокие, как у человека, который забыл, что такое нормальный сон.

— Твоя комната на втором этаже, — сказал он, показывая на лестницу. — Рядом с детской. Ванная — отдельная. Вещи можешь разобрать позже.

— А покормить Ваську? — спросила Катя, освобождая кота из переноски.

Васька вылез, огляделся, чихнул и немедленно направился к дивану, чтобы проверить, насколько тот удобен для когтеточки.

— Коту купят лоток, миску и корм, — сказал Лев, наблюдая за Васей с выражением лёгкой обречённости. — Премиум-класса, конечно.