В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

— Это что? — спросил он тоном прокурора на месте преступления.

— Борщ, — ответила Катя, не вставая. — Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу — привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

— Давай, — сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

— Ты положила в борщ трюфельное масло, — сказал он, открывая глаза.

— Да, — кивнула Катя, ожидая разноса.

— И чёрную икру?

— Ну... она была открыта...

— И пармезан?

— Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

— Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

— Ты умеешь готовить, — сказал он, ставя посуду в раковину.

— Я умею любить через еду, — ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.

Лев посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его серых глазах было что-то, что заставило Катю задержать дыхание.

— Никто не готовил для меня, — сказал он тихо. — Давно. С тех пор, как... — он махнул рукой, не договаривая.

— С тех пор, как мама Миши уехала на Бали? — спросила Катя, и тут же прикусила язык, потому что это было не её дело.

— С тех пор, как я стал взрослым, — сказал Лев, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Катя вдруг поняла: этот человек, который, кажется, имеет всё, на самом деле ничего не имеет. У него нет дома — есть пентхаус. Нет семьи — есть сын и бывшая жена, которая променяла их обоих на сёрфинг и чувство достоинства. Нет даже нормального ужина — есть рестораны и доставка.

— Завтра я приготовлю котлеты, — сказала Катя, вставая и собирая посуду. — Если вы не против, что они будут из обычной свинины, а не из мяса кенгуру.

— Я не против, — сказал Лев. И, помедлив, добавил: — Катя.

— Да?

— Спасибо, что не сбежали после первого дня.

— Ещё не вечер, — усмехнулась Катя.

Но они оба знали: она никуда не сбежит. Потому что Миша уже спросил её перед сном: «А ты останешься? Навсегда?» — и она ответила: «Посмотрим», — но в «посмотрим» было больше «да», чем она готова была признать.

Утро четвёртого дня началось с кошачьего крика.

Катя проснулась от того, что Васька носился по коридору, как угорелый, а за ним гнался соседский мейн-кун — огромное, лохматое чудовище размером с небольшую собаку. Кот оказался у соседей, которые занимали половину этажа, и, видимо, учуял Ваську через вентиляцию.

— Васька, стой! — закричала Катя, вылетая в коридор в пижаме с футболкой Микки Маусом и шортами, которые были велики на два размера.

Васька не слушался. Он влетел в гостиную, перепрыгнул через диван, опрокинул вазу с орхидеей, и скрылся на кухне. Мейн-кун — за ним.

Лев вышел из спальни в халате, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, которое Катя про себя назвала «я не для того зарабатывал миллионы, чтобы в пять утра гоняться за котами».

— Что происходит? — спросил он голосом, не терпящим возражений.

— Васька подрался с соседским котом! — выдохнула Катя, пытаясь поймать своего питомца.

— У соседей нет кота, — сказал Лев, но в этот момент мейн-кун вылетел из-за угла, пронёсся мимо него, зацепив когтями халат, и скрылся в спальне Льва.

— Есть, — сказала Катя.

Лев выругался. Коротко, зло, но очень выразительно.

Дальнейшее было похоже на сцену из фильма ужасов и комедии одновременно. Лев, босиком (Катя заметила, что у него красивые ступни — зачем она это заметила?!), кинулся в спальню, схватил мейн-куна за шкирку, а Ваську — за хвост, и попытался растащить их в разные стороны. Коты орали, царапались, плевались шерстью. Лев проклинал всё на свете.

Катя, смеясь до колик в животе, помогала. В какой-то момент она схватила Ваську на руки, прижала к груди, и кот, наконец, успокоился — заурчал, выпустив когти из её футболки.

— Твой кот — псих, — сказал Лев, разглядывая исцарапанную руку.

— Твой соседский — тем более, — ответила Катя, всё ещё смеясь. — И вообще, ты почему не спишь? Четыре утра.

— Не спится, — буркнул Лев.

Он стоял напротив неё — босой, в махровом халате, с растрёпанными волосами и красными полосами от кошачьих когтей на предплечье. Без своего бронированного костюма, без галстука, без холодной маски бизнесмена он выглядел... обычным. Усталым. Одиноким. И от этого — ещё более опасным, потому что Катя вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подойти и обнять его. Просто так. По-человечески.

— Хочешь чаю с мятой? — спросила она, чтобы отвлечься.

— Хочу, — сказал Лев.

Они сидели на кухне в четыре утра. Чайник закипал, издавая звуки, похожие на старую песню. Васька дремал у Кати на коленях. За окном медленно светлело небо — город просыпался, но здесь, на двадцатом этаже, было тихо, как в космосе.

— Почему ты не спишь? — спросила Катя, делая глоток.

— Думаю, — коротко ответил Лев.

— О чём?

— О работе. О Мише. О жизни. — он помолчал. — О тебе.

Катя поперхнулась.

— Обо мне?

— Ты не похожа на других нянь, — сказал он, глядя в кружку. — Ты не пытаешься флиртовать. Не строишь глазки. Не оставляешь на подушке записок с сердечками. Ты просто... есть. Готовишь. Читаешь Мише книжки. Разговариваешь со мной, как с человеком. Это... странно.

— Это нормально, — сказала Катя. — Просто вы привыкли, что все вокруг хотят от вас чего-то. А я хочу только одного — чтобы Миша не попал под машину. И чтобы Васька не съел вашу орхидею. Это, кстати, тайская?

— Таиландская, — уточнил Лев. — С сертификатом. Цветёт раз в два года.

— Она больше не зацветёт, — вздохнула Катя. — Васька её потоптал.

Лев посмотрел на кота. Васька, чувствуя взгляд, приоткрыл один глаз и демонстративно зевнул.

— Купим новую, — сказал Лев.

— Вы не умеете злиться на вещи, — заметила Катя. — Вы их просто заменяете. Людей тоже?

Лев замер. В кухне повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

— Людей не заменить, — сказал он наконец. — Я пробовал. Не получается.

Катя не стала спрашивать, о ком он — о бывшей жене или о ком-то ещё. Она просто допила чай, поставила кружку в раковину и сказала:

— Идите спать, Лев Сергеевич. Завтра будет новый день. И, возможно, новый борщ.

— С икрой? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— С сюрпризом, — пообещала Катя и ушла к себе.

Она долго ворочалась в кровати, глядя в потолок. Васька храпел на подушке. Внизу иногда слышались шаги — Лев не спал. Ходил по комнате, как зверь в клетке. И Катя, засыпая, поймала себя на том, что прислушивается к его шагам и что в этом есть что-то успокаивающее — знать, что ты не одна в этой огромной, холодной квартире, где даже стены пахнут одиночеством.

Это случилось на двенадцатый день.

Лев уехал в соседний город на переговоры — должен был вернуться к вечеру, но задерживался. Миша уснул рано, утомлённый дневной прогулкой в парке, где он кормил уток и спорил с Катей о том, можно ли считать хлеб экологичным топливом. Катя сказала, что хлеб уткам вреден. Миша сказал, что утки — пережитки эволюции и должны питаться тем, что дают. Спор остался неразрешённым.

Катя осталась одна. Впервые за двенадцать дней она была в пентхаусе без Миши, без Льва, без Васьки, который ушёл исследовать шкафы. Тишина давила. Катя включила телевизор — огромную панель, которая занимала половину стены в гостиной.