— Каждый раз, когда мы пытаемся раскопать хоть какую-то информацию, нас отбрасывает на десять шагов назад, — произносит он обреченным тоном.

— Скоро мы что-нибудь найдем. Нам нельзя сдаваться. Ты как, в порядке? — я мягко пытаюсь разговорить его. От той муки, что прячется в глубине его взгляда, у меня щемит где-то глубоко в груди.

Он несколько секунд пристально смотрит на меня.

— Ничего страшного. Пойдем обратно в твою комнату.

Но меня такой ответ не устраивает — может, из-за дикой усталости, а может, потому что я уверена: ему станет легче, если он просто выговорится. Когда держишь тьму внутри, она лишь гниет и заражает те части твоей души, которые еще не успели сломаться.

Он шагает к двери, но замечает, что я не иду следом, и оглядывается, недоуменно хмуря брови.

— Перестань отгораживаться от меня, Рейн. Ты же никого к себе не подпускаешь. Неужели это не причиняет боль? Разве ты не устал защищать то, что так яростно пожирает твой разум изнутри? — спрашиваю я, затаив дыхание. Он смотрит на меня как опустошенный человек — оскорбленный и до смерти напуганный теми чувствами, которые похоронил в самом себе. — Впусти меня.

Рейн делает решительный шаг в мою сторону. Я пячусь, пока не упираюсь ногами в стол. Он нависает надо мной, уперевшись руками по обе стороны от моего тела, и приближает свое лицо к моему. Мы соприкасаемся носами, и я вдыхаю его резкий, чистый аромат — запах холодной, сырой бури.

— Хочешь войти? Тьма не место для таких милых штучек, как ты, детка, — его губы едва уловимо мажут по моим, пуская по моим рукам толпу мурашек.

— Я во тьме как дома. Ты далеко не первый мужчина, который решил прогуляться со мной по ее закоулкам, — мои губы растягиваются в мягкой усмешке.

Рейн соблазнительно вскидывает бровь, пока его пальцы плавно скользят вверх по моему животу и ребрам. Моя кожа оживает от каждого прикосновения его рук. Внизу живота сворачивается тугой узел жара; я нетерпеливо сглатываю, когда он усмехается и впивается в мои губы.

Его руки перехватывают меня под бедрами, он приподнимает меня, усаживая задницей на край стола, и придвигается вплотную, пока его торс не прижимается к моему. Наши поцелуи похожи на безумный голод: каждый требует большего с каждым укусом, толчком языка и сплетением губ. Мои пальцы очерчивают шрам на его нижней челюсти, и он глухо стонет, когда мой язык заставляет его губы раскрыться шире.

— Я впущу тебя, но потом не говори, что я не предупреждал. Я верю тебе, Терра, — сипло, низко шепчет он, подхватывая меня на руки и вынося на лестничную клетку. Наши губы снова сталкиваются в поцелуе, пока он тащит меня в общую гостиную. — Только не смей плакать, когда меня не станет. Обещай мне, — шепчет он, опуская меня на один из диванов и нависая надо мной на коленях, прижавшись своим лбом к моему.

— Не буду, — вру я.

Рейн тихо смеется и снова наваливается на меня всем телом. Теперь его поцелуи кажутся тяжелыми, весомыми. В Баркове в них сквозила какая-то свободная, беспечная легкость; сейчас же они полны жадного, ревнивого желания.

Я судорожно вдыхаю, когда одна из его рук ныряет под линию моих брюк. Он дразняще ласкает внутреннюю сторону моих бедер, прерывая поцелуй и спускаясь губами по шее, ключицам и груди, пока футболка не мешает ему целовать ниже.

— Твоя Тень горит там, где мы соприкасаемся? Будто стоит нам соединиться, мы вспыхнем и больше никогда не разделимся до конца? — Его голос сиплый и тихий. Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, но он уже задирает мою футболку, очерчивая грудь языком и снова сжимая мое бедро за мгновение до того, как его пальцы находят мой клитор и начинают нежно ласкать его.

— Да. Она так яростно жаждет тебя, — шепчу я, прижимаясь губами к его макушке. От него пахнет лесом. Если я закрою глаза, то останемся только мы — далеко от всего, что есть в этой жизни. В совсем другом времени.

Он глухо стонет, понимая, насколько я уже промокла. Дыхание перехватывает в горле, и я подавляю стон, когда он толкает пальцы внутрь меня.

— Рейн, — шепчу я ему в самое ухо, и он вскидывает голову. Эти голубые глаза выжигают мне душу. Он снова целует меня, и я уже тянусь к его ремню, но вовремя вспоминаю, насколько ему важно держать все под контролем, когда мы близки. Мои руки застывают в воздухе, и я возвращаю их ему на грудь.

— Все нормально, — бормочет он, глядя на меня с таким абсолютным доверием, и от этого почему-то становится больно — я чувствую, что не заслуживаю его.

Я слабо улыбаюсь, аккуратно расстегиваю его ремень и ширинку. Он параллельно стягивает с меня штаны, проводя мокрыми пальцами вверх и вниз по моей щелке, заставляя меня извиваться под ним. Его член уже твердый — я несколько раз обхватываю ладонью его член, двигаясь в такт его пальцам.

Рейн стонет и покрывает поцелуями мою шею, проявляя свою нежность этими мягкими, отчаянными касаниями. Он двигается ближе, трется членом о мою промежность. От этого ощущения все мое тело прошибает дрожью, и я не могу сдержаться — нетерпеливо двигаю бедрами навстречу, умоляя взять меня.

Он медленно вжимается в меня самой головкой, растягивая мою плоть до мучительного медленно и заполняя меня до самого предела. Прижавшись лбом к моему лбу, он издает стон, который эхом отдается у меня в груди.

— Что для тебя тьма? Для меня тьмой… была Мара. Она была одной из главных в нашей банде отщепенцев, — бормочет он, уперевшись предплечьями в подушки по обе стороны от моей головы. — Она была на два года старше меня. Стерва еще та. Жестокая и жадная.

Я преданно смотрю в его прекрасные глаза. Сейчас они полны абсолютной уязвимости и боли.

— Я ей приглянулся, и она пиздила меня без продыху. А когда мы подросли, стала забирать и другое.

Он утыкается в меня всем телом и прячет лицо, а я уже все поняла. Ему не нужно продолжать.

— Этот шрам на челюсти — ее след, когда я наконец сказал ей «нет», — шепчет он мне в шею. — Меня тогда так накрыло, я ослеп от ярости… Перехватил лезвие, которым она вечно меня резала, и вогнал его прямо в ее сраный череп.

Я резко втягиваю воздух от этой кровавой подробности, мысленно представляя, с какой силой нужно было замахнуться, чтобы пробить кость.

— Она даже не пикнула. Знала, сука, как кончают такие мрази, — мрачно роняет Рейн.

Меня передергивает от мысли, что у него все еще стоит после таких откровений, но с другой стороны — Рейн всегда тащился от всякой жути. Он смотрит на меня сверху вниз с едва заметной усмешкой:

— Я же говорил, тебе не понравится бродить по моей тьме и копаться в гнилом прошлом.

Я крепко обнимаю его, боясь отпустить. Его широкие плечи под моими ладонями такие напряженные и сильные, но сам он дрожит — его душа надломлена.

— Мне… так жаль, Рейн.

Что еще тут можно сказать?

Он кивает:

— Она забрала у меня всё, но это не значило, что я должен был вымещать это на всем мире. Прости меня за мою жестокость, Терра. Ты показала мне, что в моем сердце снова могут жить доброта, тепло и доверие.

Рейн нежно целует меня, медленно и глубоко толкаясь внутрь.

Рейн, Элиас, Финн, Артур. Они уже находят свои потайные комнаты в моем сердце, запираясь там изнутри. И я не уверена, что смогу хоть как-то их оттуда выставить.

Амсер и Тень Рейна сливаются в наших телах, и ощущение такое, будто его кровь хлынула по моим венам. Мы больше никогда не разлучимся.

Наши поцелуи беззвучны. Внезапно янтарная вспышка света привлекает мое внимание. Я кошусь в сторону и замечаю силуэт на диване напротив нас. В полумраке и в экстазе от того, как Рейн заполняет меня, трудно разобрать, кто это; от столь неистового сплетения Теней зрение окончательно размывается.

Толчки Рейна становятся размашистыми и глубокими; он трахает меня, выбивая прерывистые вздохи из моих легких. Его ладони скользят по моему телу и ложатся на поясницу, пока он вколачивается в меня все жестче и быстрее.

— Ох, блядь, Рейн… — шепчу я, зажимая рот рукой, чтобы сдержать стоны. Его брови сдвигаются переносице, на шее вздуваются вены; он резко толкается в мою киску еще несколько раз, а затем со стоном кончает внутрь меня. Рейн стискивает зубы, его бедра все еще мягко подергиваются, продолжая движение.