Только анализы не радовали. Розенблат , человек прямой, не темнил. С каждым новым ультразвуком, с каждой неделей становилось всё яснее: гематома рассасывается медленно, куда медленнее, чем хотелось бы, и риск возобновления кровотечения остаётся высоким. А значит — лежать. Не неделю, не месяц. Лежать на сохранении до самых родов, то есть полгода. Полгода в четырёх стенах, на спине, почти без движения, в чужой стране, за океаном от дома, от Киото, от всего, что ей знакомо. Когда Розенблат произнёс это вслух — мягко, но без обиняков, — я видел, как у неё дрогнуло лицо. Она кивнула, поблагодарила врача, как учили, держа спину, держа лицо. А когда он вышел, отвернулась к окну и долго молчала. В глазах у нее стояли слезы. Но не капали! Железный характер…
И Мизуки захандрила. Не сразу — первые дни ещё бодрилась, радовалась, что ребёнок жив, что всё обошлось. Но недели тянулись, потолок не менялся, окно показывало один и тот же сквер, и я видел, как из неё уходит свет. Та живая, лукавая, смешливая Мизуки, что встречала меня в Токио, таяла на глазах, оставляя вместо себя тихую, бледную женщину, которая всё чаще лежала, отвернувшись к стене, и всё реже улыбалась. Она тосковала по дому. По своему чайному домику, по цветам, по запаху и звукам Киото. По свободе ходить, где вздумается. Сказать ей было нечего — я не мог обещать ни дома, ни Киото, ни даже того, что буду рядом: через несколько дней мне самому лететь в Москву.
И я стал её развлекать. Как умел, чем мог.
Я приносил ей всё, что находил в этом огромном городе. Свежие журналы и французские романы, которые она любила. В палате всегда были новые букеты цветов, я даже нашел магазин, где делали икебаны. Я таскал ей еду из лучших ресторанов города в обход больничной кухни — однажды договорился с поваром из японского ресторана на Манхэттене, и Мизуки, развернув коробочки с настоящим тэмпурой и мисо, вдруг заплакала — не от горя, а от того, что это был вкус дома. Я нашёл, где в Нью-Йорке достать бонсай, и купил ей самую дорогую карликовую сосну. Искривленную так, что прямо диву даешься.
Я рассказывал ей всё. Про контракты, про Лукаса, про этого забавного бельгийца Жан-Клода, который будет играть меня в кино, — изображал его в лицах, его акцент, как он перепугался, когда одна из фанаток обнажила грудь. Аж 5-го размера! И Мизуки смеялась, прикрывая рот ладошкой, как раньше. Я приносил ей газеты с собственными интервью и переводил вслух самые нелепые вопросы американских журналистов, и мы вместе хохотали над тем, что они там навыдумывали. Бреда и правда было много. Я учил её русским словам, она меня — японским, и мы спорили, у кого выходит смешнее. Я пел ей вполголоса — связки после концертов были ни к чёрту, но она слушала, прикрыв глаза, и говорила, что это лучше любой пластинки.
А ещё я просто сидел рядом. Держал её руку — теперь уже не такую холодную, не такую истончённую, — и мы молчали. Иногда молчать вдвоём важнее, чем говорить. Я смотрел на неё и думал о том, что там, под её ладонью, под тонким больничным одеялом, бьётся ещё одно сердце. Маленькое, упрямое, моё. И что ради этого упрямого сердечка она готова пролежать полгода неподвижно в чужом городе, не жалуясь, держа лицо.
— Не грусти, — говорил я ей. — Полгода пролетят. А там — наш малыш. Подумай, какой он будет. Насчет имени тоже поразмысли. Но мне ничего не говори, плохая примета.
— Я думаю, — отвечала она тихо, глядя в потолок. — Целыми днями только об этом и думаю, Витья. Больше мне тут думать всё равно не о чем.
И от этих её слов у меня внутри всё переворачивалось. Потому что через несколько дней я улетал. А она оставалась. Здесь. Одна. На полгода.
***
Офис Майкла занимал верхние этажи небоскрёба из стекла и стали в самом сердце Манхэттена. Я бывал у него на студии, в ресторанах, в его особняке — но в рабочем логове Гора оказался впервые. И, надо сказать, было на что посмотреть.
Лифт вознёс меня так высоко, что заложило уши, а когда раздвинулись зеркальные двери, я едва не присвистнул. Весь этаж был его. Стеклянные стены от пола до потолка, и за ними — Нью-Йорк как на ладони: серебристые башни, тонущие в дымке, ниточки авеню, по которым ползли крошечные жёлтые точки такси, и где-то вдалеке, в осенней голубоватой мгле, поблёскивала вода Гудзона. Я подошёл к окну и засмотрелся. Город лежал внизу, огромный, шумный, безжалостный — а отсюда, с этой высоты, тихий и игрушечный.
— Нравится? — Майкл вышел из-за стола, довольный, как кот. — Лучший вид в этом квартале. Я за него переплатил втрое, но оно того стоит. Сюда инвесторов привозить — половина дела сделана ещё до того, как откроешь рот.
А ещё стены. Я обернулся — и обомлел. Весь офис был увешан гигантскими, в человеческий рост, фотографиями. Мы. «Красные звёзды». Вот мы на сцене Shea Stadium в свете прожекторов, вот студийный кадр, вот я с гитарой, вот девчонки в полный рост — стильные, дерзкие, как с обложки. Целая галерея, целый иконостас из нас, и подсвечен он был так, что входящий невольно понимал, кто тут главный актив. И сколько бабла принес американским капиталистам…
И сотрудники. Боже, эти его сотрудники. Стоило мне пройти по коридору, как они принялись выныривать из кабинетов — улыбающиеся, предупредительные, кто с чашкой кофе для меня, кто просто поздороваться и пожать руку. А когда прошёл слух, что я здесь, у дверей кабинета Майкла образовалась самая настоящая очередь — молоденькие секретарши, клерки, какие-то менеджеры протягивали мне пластинки «Red Stars», конверты, фотографии, краснея и бормоча, что это для дочки, для сестры, для них самих. Я подписывал, улыбался, благодарил. Майкл наблюдал за этим цирком с нескрываемым удовольствием — каждый росчерк моего пера был для него лишним долларом будущей прибыли.
Когда поток схлынул, мы наконец сели за его необъятный стол, и началась проза. Майкл придвинул ко мне толстую папку — бухгалтерия по американскому туру, акты, отчёты, ведомости. Я подписывал страницу за страницей, изредка вчитываясь, а он давал короткие пояснения: вот сборы по городам, вот расходы, вот доли, вот налоги, вот что уходит в фонд, что — на счета. Цифры были такие, что у меня слегка кружилась голова — и не от высоты.
— И вот ещё что, — сказал вдруг Майкл, дождавшись, пока я отложу ручку. — Я тут думал про твою японку. Про Мизуки.
Я поднял на него глаза.
— И, кажется, понял, в чём беда. — Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе. — Витя, эта девочка вянет не от болезни. Тело-то у неё в порядке, доктор твой говорит, дело идёт на поправку. Она вянет от безделья. Полгода лежать, пялиться в потолок, ничего не делать, ни о чём не заботиться — это кого угодно в гроб вгонит, не то что живую, умную женщину. Ей нужно занятие. Понимаешь? За-ня-тие.
— Что она может делать? Она же прикована к кровати.
— А ей и не надо вставать. — Майкл хитро прищурился. — Голова-то при ней. Руки при ней. Телефон у кровати есть. Слушай. А какое дело может быть лучше, чем заняться вопросами группы? Будущими гастролями? У нас впереди гора работы, и часть её — чистый умственный труд, который можно делать хоть лёжа, хоть на пляже, хоть в больничной палате.
Он принялся загибать пальцы.
— Смотри, что я могу ей отдать, на выбор. Первое — юридическая текучка: вычитывать контракты, сверять условия, ловить блох в договорах. Она въедливая, я по глазам вижу. Приставлю к ней нашего штатного юриста, он натаскает за неделю, другую на простенькие вопросы. Второе — креатив: эскизы постеров, идеи для обложек пластинок, оформление. У неё вкус, Витя, она же цветы складывает, как картины пишет, — я видел, что она там у себя в палате наворотила из твоих веток. Третье — тексты: пресс-релизы, анонсы, работа со словом. И четвёртое — планирование, логистика будущих туров, графики, города. Выбирай хоть одно, хоть всё сразу, по силам. Она будет постоянно на связи — с тобой, со мной, с офисом. Занята с утра до вечера несложным, но настоящим делом. И хандрить ей будет просто некогда — я распоряжусь, чтобы сотрудники загружали ее нон-стоп.
