Я резко встал, пошел в голову автобуса, покачиваясь и балансируя руками. По дороге я услышал, как в кабине водителя играет радио. Местная нью-йоркская станция, WPLJ если я правильно расслышал по позывному. Ведущий — бодрый американский голос, такой, который продаёт собачий корм с тем же воодушевлением, с каким объявляет начало Третьей мировой:
"... А сейчас леди и джентльмены, мы поставим для вас хит этого месяца, песню уже ставшей знаменитой советской поп-группы “Красные Звезды” “Початльон”!. Именно сейчас Звезды заканчивают свой триумфальный тур по Штатам и можно смело сказать, что…”
Дальше в болтовню я не вслушивался! Махнул рукой Сергей Сергеевичу, охранникам, подбежал к чернокожему водителю. Который держался за руль так, словно это был спасательный круг в океане, кишащем акулами.
— Сэр, быстро откройте окно и поставьте звук магнитолы на максимум. Не спорьте, ради бога! По моему сигналу распахните входную дверь.
Перепуганный негр кивнул, начал вертеть стеклоподъемник. Другой рукой он выкручивал на максимум магнитолу.
Я повернулся к подбежавшему Сергей Сергеевичу. Тот смотрел на меня уже всё понимая, и лицо у него было похоронное. Ничего хорошего от моей инициативы он не ждал.
— Сергей Сергеевич. Открываете дверь. Михаил и Вячеслав помогают мне забраться на крышу. Прямо сейчас.
— Витя! Я не могу — безопасник чуть не упал в проход, уцепился за поручень — У меня инструкция. Если что…
— Сергей Сергеевич. — Я наклонился к нему, чтобы только он слышал. — Они через минуту перевернут автобус. Под нами на эстакаде — легковые машины. В одной из них — дети, я в окне видел двоих. Если автобус упадёт на бок и придавит легковушку — у нас будет минимум два-три трупа из числа автомобилистов и еще десяток этих долбодятлов, что раскачивают автобус. Газеты и ТВ смешают нас с дерьмом, в Союзе нам еще добавят. Открывайте!
Он смотрел на меня одну секунду.
Потом коротко выдохнул:
— Михаил. Вячеслав. Вы все слышали, давайте.
Я махнул рукой водиле, тот специальным рычагом открыл дверь. Внутрь сразу попробовали залезть фанаты, но охранники их мигом выпнули наружу, подхватили меня за ноги.
И тут во всеуслышание заиграло вступление Почтальона.
.— Быстрее! — заорал я
Барабаны. Гитара. Знакомое все до последнего такта.
Парни толкнули меня вверх, я ухватился за вентиляционный кожух на крыше, подтянулся, перевалился на металлическую плоскую поверхность.
Поднялся на ноги. На крыше автобуса.
В двух с половиной метрах над толпой.
И толпа меня увидела.
Тысяча с лишним глоток выдохнула общий, синхронный, абсолютно животный крик, какой бывает только у тинейджеров в массовом экстазе. Стадионы, концертные залы…Я этот звук слышал десятки раз — но сверху, со сцены, под прожекторами, под защитой охраны. А здесь — он шёл со всех сторон одновременно, меня даже качнуло. Вместе с финальным толчком автобуса. Еле удержался.
Я поднял обе руки. Раскрыл ладони. Жест — универсальный: "тише".
Они стихли. Не сразу. Секунд через пять. Но стихли.
Из открытого окна водителя продолжала играть "Почтальон". Звук был хорошо слышим, я набрал в грудь воздуха.
И — на двух с половиной метрах над замершей нью-йоркской толпой, на крыше американского "Грэйхаунда", на аэропортовской эстакаде, я запел вживую один из первых хитов “Красных Звезд”.
Без микрофона — практически под минус, под чистый инструментал, который пробивался ко мне снизу из водительского окна.
Я пел "Postman" на всю дорогу. Орал припев: "Give me halera, give me “halera”, postman, gimme “halera”!" — туда, в небо, в распахнутые рты подростков, в облака над Нью-Йорком, в чёрные камеры случайных газетных фоторепортёров, успевших пробежать к нашему автобусу. Я слышал, как голос мой — летит над эстакадой, отражается от соседних машин, возвращается ко мне обратно.
И сначала слушала, а потом и вовсе начала подпевать.
Полторы тысячи американских подростков, отпустили автобус, принялись вопить “холеру”.. Эксклюзивный концерт. Они сейчас это понимали лучше всех.
Я допел припев. Допел второй куплет.
Радио в кабине внизу кто-то — наверное, водитель — догадался сделать тише к моменту последних тактов, чтобы вокал не пропал. Я допел чисто. Без аккомпанемента в последнюю секунду. Голосом.
Прозвучало. Эстакада молчала.
Я опустил руки. Помолчал ровно секунды три, чтобы дать момент дозреть в их головах.
И — самым громким голосом, какой смог из себя выжать:
— THANK YOU, NEW YORK! BUT NOW — PLEASE — CLEAR THE ROAD! WE'RE LATE FOR THE PLANE!
Поднял указательный палец, ткнул им вперёд по ходу автобуса. Жест понятный без перевода.
Толпа — после короткой паузы — захлопала. Сначала вяло, потом громче, потом — оглушительно, аплодисменты переросли в свист, улюлюканье, благодарственный рёв, в крики "WE LOVE YOU, VICTOR!", в воздушные поцелуи, в кепки, подброшенные в небо. И — главное — они начали расходиться.
Сначала несколько задних. Потом за ними по цепочке. Девчонки, парни, толкаясь, переваливаясь обратно через парапет, в подъездную зону аэропорта, откуда они и прорвались сюда пять минут назад. Эстакада начала медленно пустеть.
Спереди, из полицейской "Форд-Кастом", лейтенант поднял мне через окно автомобиля сжатый кулак с поднятым большим пальцем. Я ему ответил тем же.
Минут через десять эстакада была свободна процентов на восемьдесят.
Я спустился с крыши на руки Михаила и Вячеслава. Меня в салоне встретили объятиями. Лада рыдала, Альдона ее успокаивала. Клаймич, постаревший за этот час лет на пять, схватил меня за плечи и долго тряс молча. Сергей Сергеевич стоял у окна, смотрел в стекло на расходящуюся толпу и что-то говорил в рацию. А вот музыканты откупоривали бутылку виски. И это было правильно! Я тоже сильно захотел выпить, вытер пот со лба рукавом рубашки.
Водитель тем временем нажал на газ, мы поехали к зоне выгрузки — медленно, через расступающихся подростков, которые на наш ход махали руками и продолжали аплодировать. Из соседних застрявших машин нам в спину дудели — но теперь уже не сердито, а одобрительно. Какой-то нью-йоркский таксист в красном свитере высунулся из окна и крикнул:
— Hey kid! That was awesome!
Я ему помахал в ответ. Он так и не понял, чем ему все это грозило.
***
В зал вылета JFK мы добрались с получасовым опозданием, но уже без приключений. Точнее — приключения были, но в умеренной форме: у самого входа в зал тоже стояла толпа, человек триста, но эти уже были организованнее, тут работала местная аэропортовская охрана, плюс подоспели полицейские. Меня и звездочек запустили по живому коридору.
И тут началась обычная работа — автограф-сессия. Через оцепление подростки протягивали блокнотики, обложки пластинок. Я расписывался. Девчонки визжали и рыдали, протягивали что попало под руку — собственные ладошки, салфетки…
И первым делом, куда я завернул, войдя в зал был ближайший бар.
Я подошёл к стойке, начал шарить взглядом по бутылкам. Бармен — молодой парень с рыжей шевелюрой, который меня узнал сразу же — расплылся в улыбке.
— Мистер Селезнефф! Что я могу сделать для вас?
Виски? Не факт, что мне продадут его… Коктейли? Долго. Ладно, пойдем по проторенному пути.
— Шампанское, шесть бутылок. Лучшее, что у вас есть.
Я выложил на стойку двести баксов. Должно хватить.
— Шесть бутылок?! — удивился бармен
— Мы кое-что тут отмечаем… — соврал я.
Вокруг начали собираться музыканты, рыжий быстро пересчитал всех, принялся выставлять бокалы.
Через полторы минуты на стойке выстроились шесть бутылок "Дом Периньона" в ведёрках со льдом.
Я с хлопком открыл первую.
Пробка ушла в потолок, на нас начали оборачиваться. Бармен присоединился ко мне и через минуту мы открыли все бутылки. Разлили шампунь, каждому до краев.
Я поднял свой бокал, по-русски произнес..
