— Эти письма датированы прошлым годом, — заметила я.

— Это что-то меняет?

— Всё. Они — доказательство того, кем я *была*. Но посмотрите на то, что происходит *сейчас*. Если бы я хотела смерти Леона, мне достаточно было просто ничего не делать вчера ночью. Он бы умер от магического истощения до рассвета. Если бы я была в сговоре с Кроссом, я бы не выставила его шпионов из детской.

Я подошла к столу и взяла одно из писем.

— Эти бумаги — моя страховка, Аларик. Я не уничтожила их, потому что знала: когда ты вернешься, мне нужно будет что-то, что объяснит мою прежнюю жестокость. Меня шантажировали. Мной манипулировали. Но я вышла из этой игры.

— Из этой игры не выходят живыми, Серафина.

— Тогда стань моим союзником, — я сделала шаг к нему, входя в его личное пространство. — Ты не веришь мне? Прекрасно. Не верь. Проверяй каждое мое слово, каждый шаг. Но пойми одно: у нас общая цель. Мы оба хотим, чтобы Леон выжил и не стал тем чудовищем, которым его хотят сделать наши враги.

Аларик смотрел на меня сверху вниз. В его глазах отражалось пламя свечей, и на мгновение мне показалось, что я вижу там не только ненависть, но и мучительную надежду.

— Зачем тебе это? — спросил он почти шепотом. — Какая тебе выгода спасать ребенка, которого ты ненавидела?

— Потому что он — ребенок, Аларик. А я… я просто больше не могу смотреть, как ломают невинные души. Даже если это моя собственная душа когда-то приложила к этому руку.

Он молчал долго. Так долго, что я успела сосчитать все удары пульса в своей шее.

— Завтра в замок приедет имперский целитель, — наконец сказал он. — Я вызвал его еще из столицы. Он проверит Леона. И он проверит *тебя*. Если он найдет хоть малейший след темного внушения или ментальной магии, которая объясняет твое «преображение»…

— То вы отрубите мне голову, — закончила я с легкой улыбкой. — Мы ходим по кругу, герцог. Придумайте уже какую-нибудь новую угрозу, эта начинает приедаться.

Аларик внезапно хмыкнул. Это не была улыбка, скорее короткий, сухой смешок, полный горькой иронии.

— У тебя слишком длинный язык для женщины, чей затылок уже чувствует холод стали.

— У меня просто слишком много работы, чтобы тратить время на страх. Если вы позволите, мне нужно проверить, как Леон усвоил сегодняшний урок рисования.

Я развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как адреналин медленно покидает мое тело, оставляя после себя жуткую усталость.

— Серафина, — окликнул он меня уже у самой двери.

Я обернулась.

— Тот порез на шее… — он замялся, что было совершенно нетипично для «Грозного Герцога». — Зайди к лекарю в казармы. У него есть мазь, которая не оставляет шрамов.

Я прикоснулась к ране. Она уже не болела, только слегка зудела.

— Спасибо, Аларик. Но я оставлю его как есть. Будет напоминанием о том, как началось наше новое знакомство.

Я вышла, закрыв за собой дверь. В коридоре я прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза.

Я выжила. Я не только не умерла, но и заставила его сомневаться. А в педагогике сомнение — это первый шаг к обучению.

Но я знала, что настоящая проверка будет завтра. Имперский целитель — это не просто врач. Это ищейка Императора. И если он обнаружит, что в теле Серафины Рид находится душа Елены Петровны, воспитательницы из двадцать первого века…

Тогда никакие наклейки и овсянка мне уже не помогут.

Я оттолкнулась от стены и решительно направилась в детскую. У меня было еще несколько часов, чтобы подготовить Леона — и себя — к завтрашнему дню.

Битва за сюжет продолжалась. И, судя по тому, как Аларик Рид смотрел на своего сына сегодня за обедом, у меня появился шанс не просто выжить, но и победить в этой сказке, ставшей реальностью.

Только вот почему, вспоминая его взгляд, я чувствовала не только облегчение, но и странное, тревожное тепло где-то глубоко в груди?

«Осторожнее, Елена Петровна», — предупредила я себя. — «Влюбиться в главного героя — это самое избитое клише в женских романах. А ты здесь для того, чтобы менять сюжет, а не следовать ему».

Я вошла в комнату Леона. Мальчик сидел за столом и старательно раскрашивал картинку, на которой рыцарь в черных доспехах вел за руку маленького принца.

— Мама, посмотри! — воскликнул он, сияя. — Я нарисовал папу. Он здесь добрый, видишь?

Я посмотрела на рисунок. Рыцарь был изображен без шлема, и его лицо подозрительно напоминало Аларика, когда он смотрел на спящего сына.

— Очень красиво, Леон. Давай добавим сюда еще кое-что.

Я взяла карандаш и нарисовала рядом с ними женщину в зеленом платье. Она не сражалась с драконами и не носила мечей. Она просто держала их обоих за руки, создавая круг, который не могла разорвать никакая Тьма.

— Вот теперь картина полная, — сказала я, и в этот момент я поняла: я сделаю всё, чтобы этот рисунок стал правдой. Даже если мне придется перевернуть весь этот мир вверх дном.

Щелчок замка отозвался в пустом коридоре сухим, окончательным звуком. По ту сторону двери послышался тяжелый шаг гвардейца — Аларик не просто запер меня, он выставил охрану, как будто я была государственным преступником или особо опасным стихийным бедствием.

Я постояла у двери, прислушиваясь к затихающим шагам мужа. В груди всё еще колотилось сердце, а на шее саднило — тонкая полоска запекшейся крови напоминала о том, что в этом мире жизнь может оборваться из-за одного неверного жеста.

— Ну что же, Елена Петровна, — прошептала я самой себе, потирая ледяные ладони. — Добро пожаловать в «одиночную камеру». Хотя, если честно, после тридцати лет работы в детском саду, вечер в тишине и одиночестве кажется мне не наказанием, а оплачиваемым отпуском.

Я оглядела свои покои. Северное крыло замка Рид было воплощением мрачного величия. Огромная кровать под тяжелым балдахином из темно-синего бархата, камин, в котором сейчас едва тлели угли, и высокие стрельчатые окна, за которыми выла метель. Красиво, дорого и абсолютно безжизненно. Это была не спальня, а склеп для женщины, которую здесь ненавидели все, включая её собственное отражение в зеркале.

Я подошла к массивному трюмо. Из глубины амальгамы на меня смотрела Серафина. Бледная кожа, глаза цвета грозового неба, в которых теперь вместо привычного безумия и злобы светилась холодная, расчетливая решимость.

«Имперский целитель приедет завтра», — напомнила я себе. — «Он будет искать следы ментального вмешательства. Он будет простукивать мою ауру, как врач простукивает легкие. И если он найдет там чужую душу...»

Я закрыла глаза и сосредоточилась. Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, заворочалось нечто густое и тяжелое. Моя магия. В этом мире Серафина обладала редким даром — её сила была вязкой, как смола, и пахла старой медью и застойной лесной водой. Раньше она использовала её, чтобы душить и подавлять. Я же видела в этом идеальный изоляционный материал.

Если я смогу «запеленать» свою сущность в эту магическую смолу, создав кокон, возможно, целитель увидит лишь оболочку. Но для этого мне нужна была практика. И покой.

Тишину нарушил тихий шорох за дверью, ведущей в смежную комнату — детскую. Я замерла. Леон? Нет, слишком рано. Он должен был уже спать под присмотром Греты.

Я осторожно приоткрыла дверь. В детской было темно, только полоска лунного света падала на ковер. Леон спал, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным, но лицо во сне оставалось напряженным. Маленький мальчик, который ждет удара даже в царстве Морфея.

Я вернулась в свою спальню. Спать было невозможно. Адреналин требовал действий. Педагогический инстинкт твердил: если ты заперта в пространстве, сделай это пространство безопасным и развивающим.

Я огляделась критическим взглядом. Этот интерьер подавлял. Слишком много острых углов, слишком много темных цветов, слишком много... Аларика. Весь этот замок был пропитан его энергией — жесткой, как сталь, и обжигающей, как лед. Для ребенка с «Слезами Бездны» — магической болезнью, которая делает каналы хрупкими — находиться здесь было всё равно что жить внутри кузнечного пресса.