Я не отвела глаз. Я вызвала в памяти свой самый сложный рабочий день — отчетный концерт в конце года, когда сломалась аппаратура, два солиста заболели, а в зале сидела комиссия из облоно. Это состояние абсолютной, звенящей пустоты и готовности к любому сценарию стало моим щитом.

— Герцогиня, — произнес Иеремия. — Ваша аура... изменилась. Она больше не пахнет тленом и желчью, как при нашей последней встрече два года назад.

— Люди меняются, мастер Иеремия, — спокойно ответила я. — Иногда для этого достаточно одного взгляда в глаза ребенка, которого ты едва не потерял.

Целитель прищурился.

— Мы проверим это. Лорд Рид, прошу позволения начать диагностику. Мне нужно видеть мальчика. И я настаиваю на присутствии герцогини. Её резонанс с ребенком — это то, что вызывает наибольший интерес у Совета магов.

Аларик бросил на меня быстрый взгляд. В нем не было приказа — в нем был негласный вопрос: «Ты справишься?»

Я отвела ему коротким кивком. Мы вошли в фазу, где педагогика заканчивалась и начиналась чистая борьба за выживание.

Мы поднялись в комнату Леона. Мальчик сидел за столом, сосредоточенно пересчитывая свои наклейки. При виде целителя он вздрогнул, но, поймав мой одобряющий жест, остался на месте.

— Здравствуй, Леон, — Иеремия подошел к нему. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу посмотреть на твой «внутренний свет».

Он поднял руки, и между его пальцами заструилось золотистое сияние. Оно начало заполнять комнату, вытесняя тени. Я почувствовала, как моя магия — мой «тар» — начала непроизвольно выделяться через поры кожи. Она не атаковала, нет. Она окутала Леона мягким, вязким коконом, создавая буфер между его хрупкими каналами и мощным сканером целителя.

— Удивительно... — прошептал Иеремия, наблюдая за тем, как золото и черная смола соприкасаются, не аннигилируя друг друга, а образуя странный симбиоз. — Это не подавление. Это... созависимость. Герцогиня, как вы этого добились? Какое заклинание вы использовали?

— Это не заклинание, — ответила я, стоя за спиной Леона и положив руки ему на плечи. — Это называется «безопасная привязанность». Когда ребенок знает, что его защитят, его собственная магия перестает пожирать его изнутри.

Целитель замер. Его руки начали совершать сложные пассы в воздухе. Золотой свет стал ярче, проникая в самую суть наших душ. Я чувствовала, как Иеремия ищет следы «черного контракта», который Серафина заключила с бароном Кроссом. Он искал гниль. Искал ложь.

Я закрыла глаза и начала мысленно читать стихотворение Чуковского «Телефон». «У меня зазвонил телефон. — Кто говорит? — Слон...» Это была моя ментальная защита — слой абсолютного, абсурдного для этого мира знания, за которым скрывалась моя истинная личность.

— Странно... — голос Иеремии дрогнул. — Я вижу структуру... сложную, иномирную по своей логике. Но в ней нет зла. Нет паразитарных связей. Только... дисциплина и порядок.

Он внезапно опустил руки. Золотой свет погас. Целитель выглядел изможденным, на его лбу выступил пот.

— Что вы увидели? — резко спросил Аларик, делая шаг вперед.

Иеремия долго молчал, переводя взгляд с меня на Леона, а потом на герцога.

— Я увидел не то, что ожидал, лорд Рид. Я не нашел следов одержимости или темного ритуала. Но я нашел нечто более редкое. — Он посмотрел на меня с нескрываемым уважением, смешанным с опаской. — Ваша жена... она не просто спасла мальчика. Она перестроила его магическую матрицу, используя... любовь как каркас. Это теоретически невозможно для темного мага.

— Значит, она — Серафина? — голос Аларика был хриплым.

— Тело принадлежит роду Рид, — осторожно ответил целитель. — Душа... Душа сияет так ярко, что я не могу разглядеть её прежних очертаний. Но одно я могу сказать точно: этот ребенок в безопасности. Пока она рядом с ним.

Аларик выдохнул. Это был звук рухнувшей стены.

Я почувствовала, как силы покидают меня. Леон, почувствовав мое состояние, обхватил мою руку своими маленькими ладошками.

— Елена Петровна... — прошептал он (он всё еще иногда путал имена, которые я бормотала во сне, но сейчас это прозвучало как высшая награда). — Ты молодец. Тебе тоже положена наклейка.

Я не выдержала и тихо рассмеялась, чувствуя, как по щекам ползут слезы облегчения.

Целитель начал собирать свои вещи. Аларик проводил его до двери, о чем-то негромко переговариваясь в коридоре. Я осталась с Леоном, чувствуя, как в комнате наконец-то стало легко дышать.

Через несколько минут Аларик вернулся. Он не подошел к нам сразу. Он стоял у окна, глядя на заходящее солнце.

— Барон Кросс был задержан моими людьми на границе поместья, — сказал он, не оборачиваясь. — У него нашли письма. И яд.

Мое сердце замерло.

— И?

— Я сжег их, — Аларик повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в глазах больше не было льда. — Прошлое Серафины больше не имеет значения. Целитель подтвердил то, что я уже начал подозревать сам. Кем бы вы ни были... откуда бы вы ни пришли... вы — мать моего сына. И хозяйка этого дома.

Он подошел ко мне и, вопреки всем правилам этикета, опустился на край кровати рядом с нами.

— Я прошу прощения, — просто сказал он. — За меч у горла. За недоверие. За то, что не видел очевидного.

Я посмотрела на этого могущественного человека, который только что признал свою неправоту. Это был самый важный педагогический момент: умение взрослого признавать ошибки.

— Принято, — ответила я, улыбаясь сквозь остатки слез. — Но предупреждаю сразу: режим дня в этом замке останется прежним. И овсянка на завтрак — это не обсуждается.

Аларик впервые за всё время улыбнулся — по-настоящему, чуть тронув уголками губ. Это сделало его лицо удивительно красивым и... живым.

— Овсянка так овсянка, — согласился он. — Думаю, я смогу к этому привыкнуть.

В этот вечер в Северном крыле замка Рид впервые за много лет было тихо и спокойно. Тень прошлого отступила, испугавшись простого подсвечника и стальной воли женщины, которая знала: нет ничего сильнее, чем вовремя сказанное доброе слово и правильно выстроенная система поощрений.

Глава 6 закончилась не казнью, а общим ужином. И хотя впереди еще были императорские интриги, грозы и болезни, я знала — этот сюжет мы напишем вместе. И в нем не будет места для Темного Властелина. Только для маленького мальчика, который наконец-то перестал бояться своей тени.

Тишина, установившаяся в замке после отъезда барона Кросса, была хрупкой, как первый лед на лужах. Я чувствовала это кожей. В педагогике есть такое понятие — «затишье перед адаптационным кризисом». Когда старые паттерны поведения уже разрушены, а новые еще не закрепились, психика ребенка (да и взрослого тоже) находится в состоянии предельного напряжения.

Вечер выдался душным. Воздух в Северном крыле стал тяжелым, пахнущим озоном и перегретым камнем. Леон сидел за маленьким столиком, который я велела принести в его комнату, и старательно раскрашивал карточку с изображением рыцаря. Его «синяя зона» спокойствия сегодня давалась ему с трудом: карандаш то и дело ломался под слишком сильным нажимом маленьких пальцев.

— Елена Петровна, — тихо позвал он, не поднимая глаз. — Небо сердится?

Я подошла к окну. На горизонте, зазубренном острыми пиками северных гор, клубились иссиня-черные тучи. Они напоминали не облака, а живую, бурлящую массу, изрыгающую сполохи фиолетовых молний. В этом мире грозы не были просто метеорологическим явлением — они резонировали с магическим фоном земли, пробуждая в темных дарах их самую дикую, необузданную суть.

— Небо просто меняет настроение, Леон, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно и академично. — Как и мы. Иногда нужно выплеснуть накопленную энергию, чтобы снова стало легко дышать. Помнишь наше упражнение? Вдох — на счет четыре, выдох — на счет шесть.

Леон послушно выдохнул, но я видела, как по его коже пробежала искра. Мелкая, почти незаметная, но она заставила ворс на ковре чуть приподняться. Мой «деготь» внутри — та самая вязкая, черная субстанция, которую я научилась воспринимать как некий стабилизирующий каркас — тревожно шевельнулся. Он чувствовал приближение бури гораздо острее, чем я.