Внезапно розовое сияние заполнило весь туннель вокруг нас. Послышался пульсирующий гул. У меня все волосы встали дыбом. Растрёпанный ветром Арф стал похож на семечко одуванчика. Розовая энергетическая волна не принесла с собой тепла. Свет помедлил, гудя, а затем двинулся дальше. Пока он заполнял наш туннель, я успел как следует разглядеть стены. Они состояли из камня и земли, по ним струились ручьи, а сами они были покрыты зеленью. В нескольких милях впереди стены обрывались, уступая место бескрайним зарослям исполинских растений.
О том, что мы были совсем близко к концу туннеля, свидетельствовало то, как стремительно рос видимый размер его жерла, хотя к этому моменту наша скорость падения вряд ли превышала тридцать миль в час. Мы прижали руки к телу и догнали Иеремию и Эдди. Я ухватился за Иеремию, и нас всех начало неуклюже мотать из стороны в сторону, точно в игре в «щёлкни кнутом»[27]. Затем в нас врезался Арф, и всё стало ещё хуже. В конце концов мы кое-как выровнялись: Ота, я, Иеремия и Эдди По падали рука об руку.
– Давайте смещаться к краю, пока мы ещё летим достаточно быстро, – предложил я. – Иначе зависнем прямо посередине.
– Нам бы пожевать чего-нибудь, – вставил Ота. – Да землю твёрдую под ногами.
– Малодушные сердца, – отозвался Эдди. – Разве не благороднее ли падать всё дальше и дальше, навстречу свету?
– Без припасов никак, – возразил Иеремия. – И кто знает, сколько времени это займёт? Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы умереть, Эдди.
Наш строй изогнулся, словно огромное крыло, и медленно начали приближаться к ближней стороне шахты. Стена была настолько изрезана расселинами и покрыта буйной растительностью, что вскоре стала напоминать сельский пейзаж. Трудно было поверить, что это стена исполинского колодца, из которого мы медленно поднимались. Из-за того, что мы двигались вбок, мимо нас пролетали лавовые камни и другой мусор: комья земли, ветки деревьев, несколько мёртвых птиц и осколки панцирей раковинных кальмаров. Я то и дело оглядывался, проверяя, не летит ли на нас что‑нибудь, хотя при той медленной скорости, с какой мы двигались, простое столкновение уже не имело особого значения. Однажды камень пролетел так близко, что я сумел до него дотянуться. Я поймал его и взвесил в руке. Он оказался гораздо тяжелее любого камня, что я когда-либо держал; по плотности он не уступал золоту. В другое время я бы оставил его себе, но сейчас швырнул его со всей силы, надеясь, что это подтолкнёт нас ближе к стене. Мой бросок немного помог, но вскоре импульс был погашен естественным сопротивлением воздуха. Мы всё ещё были в нескольких милях от земли.
Всё, на что ни падал взгляд вблизи центра, казалось искривлённым и искажённым, окружая тамошние голубые пятна причудливыми ореолами и миражами. Свет там был ярким, хаотичным и совершенно лишённым цельности. Центральное Солнце? Пожалуй, нет. Я решил назвать это Центральной Аномалией. Внутреннее пространство Земли освещалось не столько самой Аномалией, сколько ветвящимися розовыми лентами света, которые тянулись от неё к внутренней поверхности огромной планетарной оболочки, сквозь которую мы провалились.
Мы падали всё медленнее и медленнее, пока наконец не замерли, как при полном штиле. Великое Отверстие простиралось вокруг нас во все стороны, и до ближайшего края было не меньше двух миль. И хотя мы находились на одном уровне с нижним краем тоннеля, гигантские деревья, растущие на внутренней поверхности Земли, тянулись еще на три-четыре мили вглубь. Неужели наше долгое путешествие закончится тем, что мы будем медленно иссыхать в этом тёплом розовом воздухе? Мы до изнеможения махали руками и ногами, но ни на пядь не приблизились к твёрдой земле. Один за другим мы погрузились в сон.
Я проснулся, резко вздрогнув. Неужели я слышал крики птиц? Казалось, прошло несколько часов, но мы оставались на том же самом месте, абсолютно неподвижные. Когда наше падение прекратилось, мы зависли в воздухе на одном уровне с внутренней кромкой земной коры. Если не считать того, что было сухо, это было похоже на то, как качаешься на воде у самой кромки берега.
Спутанная зелёная полоса джунглей толщиной в много миль обрамляла открывавшийся мне вид на бескрайние недра Земли. Там всё было залито розовым светом и кишело жизнью, а вдали терялось в туманной дымке. Летающие существа заполняли воздух, словно косяки рыб; кое-где на них охотились твари покрупнее. В отдалении я разглядел трёх огромных раковинных кальмаров, а также большое, хлопающее крыльями животное, похожее на морского ската. Несмотря на дымку, я мог видеть внутреннюю поверхность довольно далеко – пожалуй, миль на двести. Если внешнюю поверхность той толстой коры, сквозь которую мы пролетели, называют Землёй, – подумал я, – то внутреннюю можно назвать Ялмез.
Та часть Ялмез, что находилась возле нашего Отверстия, была покрыта ярко-зелёными джунглями, уходящими вглубь на несколько миль. Джунгли были усеяны огромными колышущимися водоемами, похожими на гигантские капли росы. Кое-где капли отрывались с поверхности. Те из них, что находились ближе к нашему уровню – у основания джунглей и самой земной коры, – висели в воздухе более или менее неподвижно. Но капли у самых верхушек деревьев, предоставленные сами себе, неизбежно устремлялись к центру. И чем дальше они от нас удалялись, тем быстрее падали. Ньютон не Ньютон, но существовала некая сила, увлекавшая материю прочь от Оболочки, вглубь, к самому центру. Центральная Аномалия притягивала к себе вещи тем сильнее, чем ближе они к ней оказывались.
Как бы то ни было, я повторяю: в этом воздушном Саргассовом море, где мы теперь пребывали, не ощущалось абсолютно никакого гравитационного притяжения или отталкивания. Эта область служила своего рода гравитационным шельфом между зоной влияния Земли и зоной, подвластной Центральной Аномалии.
Вдали, над верхушками деревьев, пейзаж Ялмез поднимался всё выше и выше, становясь всё бледнее, пока не растворялся в далёком тумане. Ландшафт казался лоскутным. Одни его части представляли собой бугристые тёмно-зелёные джунгли, другие были гладкими и более светлыми, а кое-где проступали голые серые скалы. Один небольшой участок был обугленным, мертвенно-чёрным – судя по всему, там бушевал пожар, так как по краю чёрного пятна тянулась отчётливо тлеющая линия. За ближайшей полосой джунглей я сумел разглядеть бледно-голубое море, его цвет переходил в зелёный, а затем в иссиня-чёрный. Возможно, в Полой Земле имелись глубокие морские провалы – места, где земные океаны соединялись с океанами Ялмез.
До ближайшего клочка суши у входа в туннель по-прежнему оставалось не меньше двух миль. Вокруг нас парили камни из туннеля и капли воды самых разных размеров. Хотя Арф, пока я спал, мёртвой хваткой вцепился зубами в мою штанину, случайные сквозняки отнесли остальных в сторону. Теперь мы располагались на вершинах условного равностороннего треугольника со стороной примерно в пятьдесят футов: мы с Арфом на одной вершине, Эдди и Ота – на второй, а Иеремия – на третьей.
Вдруг раздались резкие, пронзительные крики. Совсем рядом с нами две короткокрылые белые птицы яростно сцепились из-за какого-то куска плоти. Сперва я не понял, насколько они огромны. Мне показалось, что они близко, а их добычу я принял за крупную рыбу или крысу. Но потом я увидел оторванную человеческую ногу и понял, что они рвут на части изуродованный труп бедняги Питерса. Каждая из птиц была размером с двух лошадей. Та, что ухватила оторванную ногу Питерса, улетела к скалам, а вторая, которой досталось остальное тело, резко мотала головой, споро разрывая труп на части.
Птица по форме смутно напоминала пингвина, хотя её маленькие крылья двигались с такой бешеной скоростью, что сливались в размытое пятно, как у колибри. Жёлтый, сужающийся к концу клюв казался непропорционально огромным по сравнению с белоснежной головой. Ярко-синие глаза-бусины сидели в защитных складках из перьев. Когти были довольно мелкими – скорее как у певчей пичуги, а не грозные когти хищника. Возможно, это был всего лишь падальщик, и нам ничего не угрожало.
