Ящик с воздушным шаром был зажат в совершенно недоступном закутке трюма. Хуже того, вечером накануне последнего дня на борт доставили три лодки, гружённые дополнительными припасами, и всё это добро было плотно уложено вокруг нашего ящика. У Оты, Иеремии, Питерса, Балкингтона и меня ушёл целый день на то, чтобы оттащить в сторону ящики и бочки и с трудом выволочь огромный плетёный ящик на палубу. Работа в трюме давалась нелегко: там стоял омерзительный запах гниения, исходивший, как я полагал, от тюленьих шкур. От нашего собственного ящика тоже несло совершенно невыносимо, и мы уже начали гадать, не испортились ли наши припасы. Представьте мой ужас, когда, ухватившись за этот смердящий ящик, я услышал доносившийся изнутри слабый голос.

– Выпустите меня, – произнёс он. – Ради Бога.

Спустя минуту мы сорвали дверь ящика. Я отшатнулся назад, и меня вывернуло наизнанку. Эдди и Вирджиния были заперты в деревянном ящике все эти долгие месяцы, и один из них уже давно был мёртв.

С нечеловеческим усилием мы подтащили ящик к люку и лебёдкой подняли его на палубу. Какой разительный контраст был между этим ящиком и чистым антарктическим воздухом! Тела двух влюблённых так переплелись и были так перепачканы, что поначалу трудно было разобрать, кто есть кто, но теперь я ясно видел, что выжил Эдди, а Вирджиния сгнила, превратившись в кости и чёрную жижу. Глаза Эдди были совершенно безумными. Балкингтон черпал из моря ведро за ведром и плескал холодной водой на его синюшное, сводимое судорогой лицо.

Иеремия вытащил оболочку воздушного шара и дал ветру проветрить внутренность кабины. Все наши запасы бутилированных соков и спиртного исчезли, равно как и вяленое мясо с галетами. Очевидно, у Эдди было достаточно места, чтобы передвигаться внутри кабины. И всё же мы нашли его в объятиях мёртвой, разлагающейся Вирджинии. Страшно было даже вообразить, что человек мог искать столь жуткого утешения.

Вся команда корабля была вне себя от волнения и отвращения. Думаю, они вполне могли выбросить Эдди за борт вместе с останками Вирджинии, если бы не вмешался Иеремия. Он унёс рыдающего Эдди в нашу каюту и принялся выхаживать его. Мы с Отой начали приводить в порядок гондолу воздушного шара, а Балкингтон помог нам привязать её к палубе. Этот последний шаг был крайне важен, так как с севера стремительно надвигался сильный шторм.

Следующие три недели нас несло на юг. Снова и снова капитан Гай пытался пробиться лавировкой на север, но мощное течение объединило силы с ветрами и дрейфующими ледяными полями. Мы миновали 70° южной широты, затем 72°, и наконец в самое Рождество 1836 года достигли 75° южной широты – подойдя к полюсу ближе, чем когда-либо удавалось человеку. Птицы заполняли южное небо, сиявшее отблесками какого-то невидимого глазу колоссального снежного поля. Едва ли оставались сомнения в том, что земля уже совсем близко.

Поскольку антарктическое лето было в самом разгаре, солнечный свет оставался с нами круглые сутки. Было удивительно в Рождество, опершись на планширь, видеть над горизонтом одновременно и солнце, и луну, и каждое светило изливало свой свет. Наши припасы были почти полностью истощены; праздничная трапеза состояла из пойманной рыбы и пресной воды, которую одной из шлюпок удалось набрать из талой лужи на вековом айсберге. Все замерли в ожидании новой земли на юге; мы поставили два прямых паруса, ловя слабый северный ветер, нёсший нас туда.

За три недели нашего продвижения на юг айсберги становились все более огромными и причудливыми. Некоторые из них представляли собой колоссальные прямоугольники, другие же были гладкими, словно отполированными водой, с углублениями, превратившимися в огромные сводчатые пещеры. Пещеры находились на уровне воды, так что морские волны то захлестывали в них, то изливались обратно.

В тумане, когда опасность возрастала стократно, айсберги можно было обнаружить лишь по глухому грохоту воды в их гротах.

Но рождественский день выдался ясным, и суша была где-то близко. Эдди впервые поднялся на ноги и вышел на палубу. Я спал в одной каюте с Балкингтоном, оставив Эдди на попечение Иеремии. Дрожь Эдди унялась, а его мертвенная бледность спала. Когда мы с ним стояли, опершись на леера, и разглядывали ледяные исполины, я попытался завязать с ним разговор.

– Посмотри, как солнце освещает одну сторону этой ледяной горы, а луна – другую, – сказал я Эдди, надеясь пробудить в нем былую любовь к прекрасному. – И посмотри на белых буревестников, влетающих в этот грот и вылетающих обратно! Похоже на руины алебастрового аббатства, не правда ли?

– Это похоже на зубы, – прошептал Эдди.

Его рука была глубоко засунута в карман брюк. Он как-то странно посмотрел на меня, затем медленно вытащил ладонь и показал лежащие на ней изящные предметы цвета слоновой кости. Леденящий кровь холодок пробежал по моему хребту.

– Зубы Вирджинии, – сказал Эдди. Его голос был тише, чем самые далёкие крики птиц.

Я пристально смотрел на Эдди, пока он не убрал зубы обратно в карман.

– Расскажи мне, как она умерла, – потребовал я.

Он смотрел на айсберг, медленно уходивший нам за корму. Его выпуклый белый лоб был жалко наморщен, а рот сжался так, что казался меньше его маленьких усиков. Я испытывал к нему жалость и в то же время гнев. Я толкнул его локтем.

– Я тоже любил Вирджинию, Эдди. Ты должен мне все рассказать.

Он взглянул на меня и покачал головой. Но я не унимался.

– Почему ты ее убил, Эдди? Почему?

Он вздрогнул и вздохнул, словно ощутив облегчение оттого, что я всё знаю, и затем, наконец, заговорил. Голос его был слабым, шуршащим, словно сухая бумага, но по мере рассказа к нему понемногу возвращалась прежняя мелодичность.

– В ту последнюю ночь мной овладел Бес Противоречий. Что толку было во всех наших осторожных планах? В итоге моих махинаций я лишился расположения своей возлюбленной Вирджинии из-за исследовательской экспедиции, в которую мне не суждено было отправиться. В Ричмонде меня не ждало ничего, кроме пансиона миссис Клемм и медленного, подобного катанию шаров навозным жуком, продвижения моей неизбежной литературной славы. Бес Противоречий – знаком ли он тебе, Мейсон?

– Не совсем, – ответил я, стремясь не дать Эдди замолчать. – Продолжай.

– В ту последнюю ночь я обыграл в карты лейтенанта Бастлера и выиграл небольшое состояние в золоте. Бес пожелал, чтобы Бастлер непременно догадался, что я его надул, поэтому я оставил лишнего туза в его колоде. Я вернулся в отель на рассвете. У меня закончился опиум. Я мог бы подождать открытия лавок, но Бес не желал этого. Я взял лом в инструментальном сарае позади отеля и взломал заднюю дверь ближайшей аптекарской лавки. Я нашёл шарик опиума и флакон лауданума и благополучно выбрался наружу. Бесу Противоречия пришлось не по вкусу, что всё прошло так гладко. По его воле я стоял там, раскуривая трубку за трубкой, пока мимо случайным образом не прошёл констебль. Когда он спросил меня об открытой двери, я заявил, что он меня оскорбил, а затем подкупил его банкнотой Банка Кентукки. «Обязательно проверьте, подлинная ли она, – сказал я ему. – А если нет, ищите полковника Эмбри в отеле „Норфолк»«.

От ближайшего айсберга величиной с собор откололась огромная глыба. Птицы истошно закричали, и расходящиеся кругами волны качнули наш корабль.

– Продолжай, Эдди. Расскажи всё.

– Я вернулся в отель и уснул. Когда я проснулся, было уже позднее утро. Едва я вспомнил всё, что мы с Бесом успели натворить, я собрал вещи и выскочил из отеля через заднюю дверь. Я поспешил на верфь. Там не было никого, кроме Вирджинии. Она сидела одна на верхнем этаже. Я сказал ей, что мы должны немедленно уехать и что я не хочу возвращаться в Ричмонд. Я предложил отправиться в Балтимор на одиннадцатичасовом пакетботе, а оттуда – в Нью-Йорк. Она ответила, что я ей противен, и что…

Эдди умолк и пристально посмотрел на меня. Его глаза потемнели и стали пуще прежнего напоминать бездонные водовороты. Мне стало не по себе, хотя угроза, исходившая от него, была не столько физической, сколько духовной.