Последние слова прозвучали как рычание, его мокрый палец медленно поднялся к губам, язык длинно и дразняще изогнулся вокруг него.
— Сделай мне честь, — выдохнул он; слова отозвались глубоким, стучащим жаром в обнажённом, отчаянно сжимающемся паху Эллы. — Покажи мне.
Голод бился в такт барабанам, с каждым прерывистым вдохом из рта Эллы, и каким-то образом её голова кивнула, зубы прикусили губу, ресницы дико затрепетали.
— Ах, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала она. — Я покажу.
Она почти чувствовала на вкус ответный всплеск его желания, захватывающий дыхание и связывающий их вместе — и когда она почувствовала твёрдый импульс его паха, прижавшегося к ней сквозь щекочущий мягкий мех, этого оказалось каким-то образом достаточно. Достаточно, чтобы пальцы Эллы заскользили вниз, дёрнули завязку на его талии, отбрасывая мех в сторону, и обнажили… это.
Он подскочил перед ней, огромный, набухший, уже обильно сочащийся из щели. И перевязанный у основания золотом так туго, что она почти видела, как пульсирует этот огромный член, чувствовала, как отчаянно он этого хочет, как ему нужно разорвать её на части…
Поэтому Элла удерживала этот взгляд и изо всех сил старалась игнорировать всё нарастающую тишину позади них, ощущение любопытных глаз, наблюдающих за её обнажённой кожей. В то время как её дрожащие руки потянулись вниз, нашли эту толстую твёрдость — а затем направили её гладкую, сочащуюся влагой головку к себе, погружая её глубоко в свой обнажённый, унизительный, истекающий соками жар.
Натт издал грубое, раскатистое рычание от прикосновения; одна его рука скользнула по бедру Эллы, другая поднялась, чтобы нежно потянуть за кольцо в её соске. Вызвав сдавленный вздох из её губ, отчаянное сжатие её обнажённой влаги вокруг твёрдой, скользкой головки, едва проникшей внутрь.
Но когда Элла собралась опуститься вниз, чтобы принять его глубоко — возможно, чтобы скрыть это шокирующее зрелище от наблюдающих глаз за спиной, — Натт лишь зашипел сквозь острые зубы и снова нежно дёрнул когтем за её кольцо в соске. Притягивая её верхнюю часть тела ближе к себе, выгибая её голый зад ещё сильнее. Удерживая её в ловушке этого шокирующего момента, с её сжимающейся, жадной влагой, сидящей на его голодной головке; непристойное зрелище, открытое для каждого взгляда позади…
— Поцелуй меня, — приказал Натт мягко; его язык медленно и восхитительно облизнул губы. — Попробуй моё семя на вкус. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.
Это были те же самые слова, что он произнёс в их первую совместную ночь — но на этот раз Элла знала все его истины, знала, что она в безопасности. И внезапно это оказалось самым важным; она почувствовала, что кивает, удерживая этот взгляд, — а затем… подчинилась. Её обнажённое тело жадно, открыто целовало рвущийся вперёд орочий член её связанной пары, беззастенчиво сжимаясь и раскрываясь навстречу ему, на глазах у всей горы.
И Натт жаждал этого, он набухал и вибрировал, прижимаясь к ней, шепча о своём удовольствии, одобрении, гордости. И с него действительно капало, или, возможно, это была она; скользкая влага текла по её голому бедру — и Элла вскрикнула, когда рука Натта метнулась вниз, чтобы поймать её, размазывая по коже.
— Грязная девочка, — выдохнул он. — Уже протекаешь сильным семенем своей пары.
Но ему это нравилось, он хотел большего, и Элла выгнула спину, чувствуя, как её тело посасывает и толкается навстречу его рвущейся твёрдости, выпивая его, выплёвывая — и там было ещё больше, сочившееся из неё, скользящее вниз по его толстому стержню на этот раз. Это действительно вызвало резкий стон из его рта, его зубы щёлкнули, а тело Эллы было отчаянным, жаждущим, пылающим…
— Мне нужно больше, — задохнулась она, глядя на него, и ей было всё равно, кто знает, кто слышит, кто видит её отчаянно сжимающуюся, сочащуюся влагой киску, дико целующую твёрдый как камень член её пары. — Пожалуйста, Натт. Дай мне это. Трахни меня.
Слова прозвучали слишком громко, слишком сдавленно, заполняя дрожащую тишину вокруг них — но Натт всё ещё лишь тяжело дышал, глядя на неё сквозь ресницы, ожидая, ожидая. И сквозь дико колотящийся хаос Элла узнала этот взгляд, знала его, хранила его близко и безопасно как свой собственный. Он хотел, чтобы она сказала правду перед всей его роднёй.
— Пожалуйста, — выдохнула она, глядя в эти глаза. — Поцелуй меня, Натт. Попробуй меня на вкус. Наполни меня. Почувствуй, какая я мокрая для тебя. Как тебе легко.
Он был таким, он мог, его огромный жар был таким скользким, гладким и сужающимся к концу, созданным, чтобы наполнить её, чтобы найти путь внутрь. И он делал это, погружаясь лишь немного глубже, его головка наконец-то медленно раскрывала её, о боги…
— Почувствуй меня, Натт, — выдохнула Элла. — Почувствуй себя внутри меня. Почувствуй, как я жажду выпить твоё семя. Узнай, каково это… — её грудь тяжело вздымалась, ресницы трепетали, — …наполнить свою связанную пару, которая знала на вкус только тебя, и которая сдержала свою клятву перед тобой, и подарила тебе своё кольцо. Узнай, каково это — делать это на глазах у всей твоей родни и наполнять её своим семенем, пока они свидетельствуют эту правду.
Это работало, боги на небесах, это работало; тело Натта погружалось всё глубже внутрь неё, горячее и близкое, пока его взгляд удерживал её взгляд со свирепой, сверкающей силой. Туже, глубже, жёстче, его тело содрогалось, дыхание прерывалось, каждый мускул был напряжён и сжат, он должен был, он должен был дать ей это, пожалуйста…
— Да, Натт, — выдохнула Элла, хрипло и бездыханно. — Ты возьмёшь меня, ты пронзишь меня, ты накормишь меня, наполнишь и будешь трахать, пока я не закричу, ты зальёшь меня своим семенем и подаришь мне сына…
И вот оно, блядь, вот оно: грязные слова Эллы встретились с грязным, напористым поцелуем члена Натта — и с одним гортанным, заставляющим сердце замереть стоном он погрузился до самого конца. Пах Эллы плотно и вплотную прижался к его паху, сжимая твёрдое шепчущее золото его кольца. Скрепляя их обет, запечатывая его крепко и мощно между ними.
— Блядь, — простонала Элла, выгибаясь и тёршись о него, потому что, чёрт возьми, это было так хорошо, вспыхивая дико и неистово внутри неё. Нуждаясь в этом так же сильно, как и она, нуждаясь в том, чтобы целовать её, пить её, поглощать её заживо, нуждаясь в том, чтобы подарить ей сына…
Его бёдра рванулись вверх, а её — вниз, и блядь, блядь, блядь, Элла извивалась, дёргалась, кричала. Принимая в себя удар за ударом, подпрыгивая, покачиваясь и отчаянно цепляясь за него; яростная, напористая, воющая правда, которой была её пара, её Натт, берущий её, отдающий себя, целующий её — и одним движением языка он поймал изгиб её шеи, и комната стала белой и ослепляющей, когда его острые зубы сомкнулись, вонзаясь с криком в её кожу, в её душу. Выпивая её, выпивая её заживо, целуя, трахая и поклоняясь ей, вонзаясь так глубоко, что весь мир замер…
Его взрыв, казалось, потряс комнату, брызнув внутрь Эллы с такой силой, что боль пронзила её вслед за этим. Выплёскиваясь волна за волной, наполняя её, помечая её, заливая её, в то время как её воющее тело вспыхивало, толкалось и пило. Всё ещё неистово целуя его рвущийся, извергающийся член, даже когда он целовал её в ответ, пронизывая её насквозь силой своего обещания.
Это была… радость. Это была сила, красота, мощь, это была клятва, воплощённая в жизнь, это было благословение. Это была Элла из клана Гриск, полностью обнажённая на члене своей пары и под его зубами, пьяная от его щедрости, от сладкого, мягкого поцелуя его губ на её шее. От дикой, мощной правды в его моргающих, влажных глазах.
— Ах, — прошептал Натт, нетерпеливо утирая влажную щёку ладонью — а затем он притянул Эллу к себе, сильно, надёжно в жар своих объятий. И Элла вцепилась в него в ответ, сжимая со всей силой, на которую была способна, глубоко зарываясь своим залитым влагой лицом в его шею.
— Ах, моя девочка, — выдохнул он, и внезапно он начал покачиваться вместе с ней, его руки трепетали на её спине, в волосах. — Я снова пустил тебе кровь. И твой стыд, я знаю, или твой гнев, ты сердишься, ты боишься…
