Элла всё ещё молчала, не двигаясь с места; внезапно Натт отвернулся от неё и зашагал через всю маленькую комнату. Наклонился за своим поясом с мечом, всё так же безобидно лежащим на полу; и когда он пристёгивал его ловкими пальцами, казалось, будто он вооружается против Эллы. Против этого, против них.
— Натт, — услышала Элла свой голос, заставив эти чёрные глаза снова метнуться к ней — но затем она, казалось, не смогла найти остальных слов или выхода из этой ситуации. И пока Натт ждал, она видела, как кривятся его губы, как нарастает презрение; он никогда раньше не злился на неё вот так, всё должно было быть совсем не так…
— Натт, — снова сказала Элла, беспомощно, потерянно. — Послушай, я… мне жаль. Если бы всё было иначе, я бы пошла с тобой. Клянусь. Хорошо?
Но Натт качал головой, достаточно резко, чтобы его длинная чёрная коса замоталась из стороны в сторону за его спиной.
— Нет, девочка, — отрезал он. — Не пошла бы. Ты изменилась. Теперь тебя заботят лишь эти богатства, да желания и уважение других. Других людей. Не меня. Никогда не меня.
Никогда не его. Внезапно Элла почувствовала себя опасно, отчаянно близкой к слезам; она неуклюже поднялась на ноги, стоя на дрожащих ногах.
— Нет, — выпалила она в ответ, и слово застряло у неё в горле. — Я любила тебя, Натт. Я любила тебя. А потом ты ушёл, и я больше никогда тебя не видела.
Теперь с его стороны исходила лишь неподвижность; лишь застывшая, напряжённая странность в его глазах, а Элла судорожно глотала воздух, пытаясь обрести ясность рассудка.
— Ты не спросил, — выдохнула она. — Ты даже не дал мне шанса заговорить. Ты просто ушёл. Конечно, я не могу тебе доверять. Я вообще больше никому не могу доверять. Я должна заботиться о себе сама.
Но Натт лишь вздёрнул насмешливую чёрную бровь; его губы искривились в жёсткой, горькой улыбке.
— И посему, — сказал он, — теперь ты оставишь меня, после того как я подарил тебе такую радость, и вместо этого выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны, который презирает такую истинную награду, как ты, и предаёт тебя с другой на твоём же собственном празднике. В твоём собственном доме.
Элла почти физически ощущала ярость, исходящую от его голоса, от его глаз, от каждого напряжённого мускула в его огромном, нависающем теле. Выглядящий могучим и внезапно, шокирующе пугающим; его когтистая рука крепко сжимала эфес меча. И пока Элла моргала, осматривая его массивную вооружённую фигуру, она с большим опозданием вспомнила, что он был орком. Жестоким, безжалостным, смертоносным орком, который убивал ради забавы, который хотел убить Альфреда; и что он сделает дальше — поймает её в ловушку, возьмёт силой, заставит остаться…
Но — нет. Он резко шагнул назад и каким-то образом оказался с перепачканными грязью туфельками Эллы в руке. И он… протягивал их ей. Отдавал их ей.
— Прощай, женщина, — произнёс он. — Надеюсь, ты найдёшь хоть какую-то радость в той судьбе, которую выбираешь. И надеюсь, сверх всякой надежды, что этот человек будет к тебе добрее, — его глаза закрылись, — чем он был ко мне.
Что? Элла должна была бы остановить его на этом, спросить, что, во имя всех богов, он имел в виду — но всё было слишком запутанным, слишком близким, слишком ужасным, чтобы произносить это вслух. Вместо этого она лишь сглотнула, а её дрожащая рука потянулась за туфельками.
— Да, — произнёс её хриплый голос сквозь сведённое судорогой горло. — Прощай, Натт.
И когда она схватилась за дверную задвижку, он всё так же просто стоял там и не останавливал её. А Элла подавила в себе необъяснимое нарастающее отчаяние, повернулась к нему спиной, нетвёрдо шагнула в темноту и побежала.
Глава 6
Элла не могла уснуть в ту ночь.
События этой ночи словно надломили, разрушили нечто, что было так старательно собрано по кусочкам. Словно они грубо разбросали эти осколки, обнажив то, что пряталось и трепетало под ними.
А под ними скрывалась напуганная, смятенная женщина, которая прокралась обратно в свой дом, тщательно отмылась с ног до головы и резким тоном велела служанке помочь ей переодеться. И, спустившись обратно на праздник, она улыбалась и улыбалась, пока у неё не свело скулы, даже Альфреду — который, разумеется, являл собой само воплощение джентльменских манер. Словно он был из тех мужчин, которым и в голову бы не пришло ласкать другую женщину в парадной гостиной своей невесты, в вечер их собственной помолвки.
И пока Элла с Альфредом танцевали и непринужденно болтали о том о сём, Элла ни разу не задала вопросов, которые сейчас вопили в её мыслях. Зачем ты так неуважительно обошелся со мной. Я вообще тебе небезразлична? Что ты собираешься делать с деньгами моего отца. Что ты делаешь с орками. Что ты сделал с Наттом.
И это, пожалуй, было хуже всего. Натт ясно дал понять, что Альфред что-то натворил, не так ли? И хотя умом Элла понимала, что лордам приходится командовать армиями, принимать трудные решения и разбираться с такими проблемами, как орки, ей почему-то и в голову не приходило, что Альфред может заниматься подобным. Или что деньги её отца могут помочь Альфреду в этом. К тому же, собственный отец Альфреда подписал тот самый мирный договор, вместе с весьма уважаемым новым правителем провинции Саккин, лордом Отто — так с чего бы Альфреду сейчас действовать против орков?
Всё это кружилось в мыслях Эллы всё громче и быстрее, пока ночь бесконечно тянулась — до тех пор, пока не стало наконец-то достаточно поздно, чтобы она могла с чистой совестью сослаться на усталость, попрощаться и сбежать.
Или ей так только казалось. Не успела она подняться и до середины лестницы, как её окликнул… Альфред. Он взлетел по ступеням, перепрыгивая через одну, и одарил её сногсшибательной, виноватой улыбкой.
— Дорогая, постой, — произнес он, высокий, красивый и излучающий тепло. — Возможно, ты бы не отказалась от небольшой компании ненадолго? Теперь, когда мы обо всем официально объявили, я уверен, твоя матушка наконец-то закроет на это глаза.
Последнюю фразу он сопроводил многозначительным подмигиванием, и впервые, пожалуй, за много лет Элла почувствовала почти что благодарность к своей холодной, деспотичной матери с её яростным надзором за благопристойностью Эллы. Потому что от одной только мысли, что Альфред прикоснется к ней после сегодняшнего вечера, после Натта, по костям Эллы пробежал ледяной озноб, а к горлу непроизвольно подкатила тошнота.
— Пожалуй, не сегодня, — ответила она так ровно, как только смогла. — Боюсь, сейчас то самое время… у меня начались женские дни.
Она сама до конца не могла поверить, что заговорила о столь шокирующих вещах вслух — снова, — но ответный взгляд Альфреда, полный чистого, неприкрытого отвращения, оказался весьма подходящим завершением всего этого катастрофического вечера. И когда Элла наконец, наконец-то осталась одна, она рыдала, рыдала и рыдала, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты.
Она безучастно смотрела в потолок, пока медленно текли часы, пока звуки веселья внизу наконец не затихли окончательно. Пока образы Натта, воспоминания о Натте всё всплывали и всплывали, безжалостно и отчаянно топчась в её мыслях.
Ты станешь моей, девочка. Свою девственность ты всё же сохранила. Выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны. Тебя заботят лишь эти богатства.
Никогда не я.
Но, разумеется, это никогда не мог быть Натт. У неё никогда и не было выбора. Не с отцом Эллы, не с её матерью, не с их состоянием. От Эллы всегда ждали, что она составит хорошую партию, чтобы окончательно закрепить высокое положение её семьи. Она не могла любить орка. Тем более того, кто бросил её вот так и даже не попрощался.
И, лежа здесь одна в горькой тишине, Элла, возможно, могла наконец взглянуть правде в глаза и признаться, насколько больно ей тогда было. Настолько больно, что все эти прошедшие годы она безуспешно пыталась оттолкнуть Натта, выкинуть его из головы, притвориться, что его никогда не существовало. Притвориться, что орков не существует. Делать вид, что не обращает внимания на разговоры о битвах, угрозах или мирных договорах. Притворяться, что она никогда не любила орка, который причинил ей больше боли, чем любой человек до или после него.
