Он улыбнулся ей: медленной, милой, несчастной улыбкой.
— Ты заслуживаешь лучшего, моя девочка, — сказал он. — Тебе следовало бы предать меня в ответ и тем самым разжечь эту войну против меня. Это то, чего я заслуживаю после того, что я с тобой сделал.
Но Элла не могла, никогда, и он видел это, он знал. И его поцелуй на ее губах был таким мягким, таким нежным, что от него заныла сама ее душа.
— Я никогда тебя не забуду, — прошептал он хрипло, пока влага капала из его глаз ей на лицо. — Я никогда не забуду мою милую, смеющуюся, цветущую девочку, которая так храбро сдержала свою клятву передо мной. Ты навсегда останешься моей Эллой из клана Гриск.
И Элла снова улыбалась, и плакала, и кивала, все одновременно.
— Ах, мой Наттфарр, — прошептала она. — Прощай.
Глава 33
Каким-то образом Элла проспала всю ночь напролет, свернувшись калачиком в объятиях Натта. Находясь в его теплой, шепчущей безопасности, пока ей снились сны о полных горах, полных животах, о ее фигуре и ее сыновьях, навечно высеченных в камне, и о ее паре, стоящем рядом с ней — высоком, сильном и опасном.
Но когда Элла наконец открыла глаза и заморгала в свете догорающей свечи, она была одна. Ей было холодно, несмотря на тяжелый мех, укрывавший ее обнаженное тело. Стена, где должны были быть их изваяния, оставалась плоской и пустой, ее живот — плоским и пустым, комната — плоской и пустой. Одна.
Однако кто-то положил на край кровати что-то новое, и когда Элла села, чтобы присмотреться, к ней пришло тупое осознание, что это была одежда. Настоящая женская одежда, одежда леди. Новая сорочка, закрытое дневное платье, даже ее старые ботинки.
Было почти больно смотреть на них, думать о том, что они означают, лежа здесь так безобидно — но именно здесь она находилась. Именно это нужно было сделать, чтобы предотвратить войну.
Поэтому Элла оцепенело, методично сняла золотые браслеты, затем цепи на талии, прежде чем потянуться за одеждой и натянуть ее на себя. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на странное, плотное облегание, на ненужные слои тяжелой ткани, закрывавшие ее почти от подбородка до пят. Даже тяжелые ботинки все равно были одеянием леди, прячущим истинную Эллу, скрывающим все.
Но с другой стороны — Элла моргнула и поднесла дрожащую руку к груди — она забыла снять остальные украшения Натта. Они стали ощущаться такими… правильными, почему-то: эти цепи, спрятанные под грудью, разные серьги в ушах и даже… — Элла сглотнула, а затем осторожно задержала руку над ним — ее новое кольцо в соске, чье выступающее золото было едва заметно под скрывающими его слоями плотной ткани.
Но правда об этом внезапно принесла странное, необъяснимое утешение, таящееся в самой ее коже. Истинное золото Гриск, скрытое от чужих глаз, возможно, но все еще известное ей. Я вижу тебя. Я знаю тебя. Элла Ридделл из клана Гриск.
Взгляд Эллы необъяснимым образом скользнул к высеченному на стене изображению Аквы, все так же покрытой шрамами, все так же улыбающейся. И под этим углом длинный тонкий шрам на ее животе выглядел почти поразительно глубоким, почти так, будто в него можно было просунуть острие ножа, и нож остался бы там, глубоко погрузившись в ее каменное лоно.
Это был ужасный образ, намек на страшные несправедливости прошлого, на ужасные страдания, с которыми столкнулись эти орки и их пары — и на страдания, с которыми они сталкиваются до сих пор. Четырнадцать женщин погибли только в прошлом году, вынашивая сыновей орков. Выражение лица Тимо в коридоре. Сотня Гриск, убитых в результате предательства их собственного Капитана. Жестокости, которые Натту пришлось принять и преодолеть. Смерть его отца, жестокое обращение, которое он перенес, то, как на него охотились.
То, как его заставили предать ту, кого он по-настоящему любил, чтобы получить рычаги влияния, необходимые ему для того, чтобы наконец принести реальные перемены.
И даже если роль Эллы в этой истории была закончена, глубоко внутри внезапно воцарилась тихая, трепетная неподвижность. Она была Эллой из клана Гриск. Она не приумножила страдания. Она относилась к своим хозяевам с добротой, принятием и благодарностью. Она встретилась со своими самыми глубокими страхами, преодолела свой самый глубокий стыд и вела себя храбро, с честью и с правдой. Я вижу тебя.
Она почувствовала, как ее обутые в ботинки ноги подошли к захламленной полке Натта, ее взгляд остановился на сверкающем бриллиантовом кольце Альфреда, все так же невинно лежащем на ней. Кольцо настоящего лорда, призванное сделать ее настоящей леди.
Элла медленно потянулась к кольцу и повернула его к свету свечи. Это было прекрасное кольцо, и она так наивно приняла его, а затем с гордостью носила, даже здесь, в собственном доме Натта. Она была глупой, фальшивой, легкомысленной — но она научилась поступать лучше, думать. Научится. Уже учится.
Она сжала кольцо в пальцах и пошла обратно к Акве и ее шрамам, к ее улыбающимся, видящим глазам. А затем Элла осторожно повернула кольцо и вставила его золотой ободок в глубокую линию шрама Аквы.
Оно подошло идеально, оставив лишь сверкающий бриллиант на животе Аквы, там, где был шрам. Дар, драгоценность Гриск, преподнесенная в знак благодарности от ее собственной дочери Гриск.
— Спасибо, — прошептала Элла, проведя пальцами по камню. — Я тоже вижу тебя, Мать Пяти Кланов.
Неподвижность, казалось, снова осела, разливаясь вширь, и Элла вобрала в себя воздух, мужество, правду. Она сможет это сделать. Она сделает это.
И она резко развернулась и зашагала к двери. Навстречу ожидающим взглядам пяти орков, все они были одеты, полностью вооружены и разом поднялись, чтобы посмотреть на нее. А в центре их стоял Натт, на его мрачные темные глаза было просто невыносимо смотреть; они скользили вверх и вниз по ее полностью закутанной фигуре, снова, и снова, и снова.
— Мне следовало спросить, — услышала Элла свой голос, отстраненный, странно формальный. — Хочешь ли ты, чтобы я вернула тебе все твои драгоценности?
Потому что, по крайней мере, некоторые из них принадлежали матери Натта и другим женщинам Гриск на той стене, теперь Элла знала это — но Натт покачал головой, да так сильно, что его густая черная коса, заплетенная по-новому и безупречно, метнулась за его спиной.
— Нет, — сказал он голосом, который не был его собственным. — Я отдал их тебе. Теперь они твои.
Элла кивнула, сплетая пальцы, опустив глаза в пол. Пришло время. Она не могла ему доверять. Она должна была это сделать. Она сделает это.
— Спасибо за такие щедрые дары, Натт, — тихо сказала она. — Тогда я готова.
Повисла секундная щемящая тишина, в которой никто не пошевелился и не произнес ни слова — но наконец Натт отрывисто кивнул и схватил свою лампу. А затем протянул к ней слегка дрожащую руку, ожидая.
Элла моргала, глядя на нее, достаточно долго, чтобы мрачные глаза Натта опустились, и он начал убирать руку — но затем она с запозданием ухватилась за нее, сжав крепко. Закрыв глаза, ощущая знакомую теплую безопасность, прикосновение этих когтей к своей коже.
Натт молча повел ее в темный коридор; его четверо братьев следовали по пятам, их ятаганы слегка позвякивали. И пока они шли, Элла почувствовала, как неуверенно протягивает другую руку, чтобы провести ею по прохладной каменной стене. Она сможет это сделать. Она сделает.
— У меня есть несколько последних вопросов, Натт, — сказала она, и ее голос сорвался. — Скажешь ли ты мне правду?
Она не смотрела на него, она не могла, но слышала его дыхание, тяжелое и медленное.
— Ах, — сказал он. — Отныне и навсегда.
Элла кивнула и моргнула в темноту впереди.
— Придется ли тебе столкнуться с какими-либо последствиями от твоих братьев, — сказала она, — за то, что ты так публично… позиционировал меня так, как позиционировал, только для того, чтобы я потом покинула тебя? Поставит ли это под сомнение твое положение Говорящего?
