Эти слова заставили Эллу замереть; она уставилась на него оттуда, где натягивала сапоги дрожащими, искрящимися пальцами.

— Благие боги, Натт, — выдавила она. — Ты правда думаешь, что на мне это никак не отразится? Я должна была делать это с Альфредом, я должна выйти замуж за Альфреда и стать настоящей леди, и что, чёрт возьми, он сделает, если когда-нибудь узнает, что я отдала свою девственность самому настоящему орку?!

Её голос стал высоким и паническим, дрожащее тело пятилось к двери; и внезапно Натт вскочил на ноги, огромной горой нависая над ней, натягивая штаны сжатыми в кулаки когтистыми руками.

— Ты сама желала этого, девочка, — прошипел он. — Ты просила меня об этом. Ты получила от этого радость.

Нет, нет, она не желала, она не могла, и Элла отчаянно замотала головой, нащупывая за спиной дверную задвижку.

— Я не могу, — выдохнула она. — Я должна стать настоящей леди, Натт. Я не могу.

И вот она, потребность, внезапная и отчаянная — чтобы Натт снова понял, чтобы согласился, чтобы знал… но его большое тело лишь ещё больше напряглось над ней, глаза вспыхнули, голова мотнулась.

— Ты не будешь леди, — зарычал он; его голос звучал медленно, размеренно, вибрируя силой и решимостью. — Ты будешь той, кто ты есть. А ты — женщина, которая предпочла отдать свою девственность мне!

На это нечего было возразить, этому не было оправдания, никаких мыслей, никакого смысла, никакой безопасности — и Элла вслепую нащупала дверь, рванула её на себя и побежала.

Глава 11

Элла отдала свою девственность орку.

Реальность этого, полная невозможность этого снова и снова грохотали в её голове, пока она бежала, неслась со всех ног, пригибаясь под ветвями, огибая заросли ежевики, пруды и канавы. Следуя по своим собственным старым, хорошо протоптанным тропинкам многолетней давности, из прошлой жизни — и хотя теперь тропинки густо заросли, они всё ещё были здесь, рядом, как часть её самой, совершенно неизменные, глубоко внутри.

Точно так же, как та ужасающая, непостижимая часть её, что отдала свою девственность орку.

В этом не было никакого смысла, во всём этом не было никакого смысла, и уж тем более в том, что Элла убегала. Убегала со своих земель, из своего дома, от воспоминаний о том ужасном вечере помолвки, от каждого утомительного, мучительного, бесконечно банального дня, который она прожила за эти последние годы. Производя правильное впечатление, угождая нужным людям, вращаясь в нужных кругах, сохраняя правильное лицо. Делая всё то, что полагалось делать самой богатой и желанной наследнице королевства.

Она перепрыгнула через последний ручей и вскарабкалась на знакомый каменистый холм, направляясь к старой знакомой рощице деревьев. Они стали гораздо выше, чем когда-то, их ветви стали толще и переплелись теснее, но они всё ещё были здесь, всё ещё были безопасным укрытием — и Элла вбежала в их гущу и наконец остановилась. Прижав ладони к потному лицу, она с трудом, судорожно глотала прохладный ночной воздух.

Что она только что натворила, во имя всех святых творений богов.

Она продолжала хватать ртом воздух, едва не давясь им, пока воспоминания всплывали и кружились в голове. Не останавливайся. Пожалуйста, Натт. Я хочу этого от тебя. Я так долго ждала.

Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

И да, Элла сказала эти слова. Она сказала эти слова и, возможно, даже имела их в виду — обращаясь к орку. К зверю, который бросил её без единого слова прощания, а затем похитил и угрожал перебить всех её домочадцев. И который только что добровольно признался, что сделал всё это — разделил с ней это разгорячённое, грязное, неописуемое удовольствие — в качестве мести. Мести её суженому.

Элла бессильно привалилась спиной к ближайшему стволу дерева и отняла руки от моргающих, странно мокрых глаз. Натту нельзя было доверять. Альфреду нельзя было доверять. Никому нельзя было. Она должна была действовать в интересах своей семьи, ради наследия своего отца, ради самой себя.

Ей нужно было вернуться домой.

Разумеется, это был единственный возможный выход — но ноги, казалось, больше не слушались Эллу, она не могла рисковать и выходить из-под защиты деревьев. Солнце только-только начинало всходить, на ней была лишь ночная сорочка, и даже если ей удастся прокрасться обратно в дом без полноценного допроса со стороны матери, дальше будут благодарственные письма гостям, приглашения на чай от доброжелателей, примерки платьев, посиделки за сплетнями и планы на ужин — и всё это время она будет думать об этом. О Натте.

С дерева над ней раздался слабый, но явственный хруст; сердце Эллы ёкнуло, по спине пробежал предупреждающий холодок — и когда она резко вскинула голову, чтобы посмотреть, он был там. Натт. Безмолвно и грациозно балансирующий на подрагивающей ветке; его длинные чёрные когти глубоко вонзились в толстый ствол дерева, удерживая его прямо. Словно он всегда был там, присматривая за ней, ожидая.

Он спрыгнул вниз с быстрой, текучей лёгкостью, бесшумно приземлившись на подушечки босых ног; его чёрная коса взметнулась за спиной. Стоя здесь, перед ней — высокий, широкоплечий, с обнажённой грудью, с мечом, снова пристёгнутым к поясу, с мешком, перекинутым через плечо, и с бурдюком для воды в когтистой руке. И при взгляде на него что-то словно разом выбило весь воздух из лёгких Эллы, тугим обручем сдавив грудь.

— Всё ещё так же хорош в выслеживании добычи, да? — прохрипела она за неимением других слов, и плечи Натта слегка поникли; он протянул ей наполовину пустой бурдюк с водой.

— Ах, — тихо ответил он. — А тебя всё так же легче всего выследить, девочка.

Воспоминание вспыхнуло без предупреждения: их безумные игры в прятки, когда они со смехом носились по лесу. Почти всегда пряталась Элла, потому что Натт делал это слишком уж хорошо — но он и выслеживал её слишком хорошо, идя по её запаху через поля, болота, ручьи и даже, однажды, через озеро.

Я найду тебя где угодно, девочка, говорил он тогда с теплой и самодовольной улыбкой, сверкая своими острыми зубами. Твой запах я знаю лучше любого другого.

И было странно, отрывочно подумала Элла, с запозданием беря бурдюк и поднося его ко рту, что он ни разу не нашёл её после того, как ушёл. Для него это было так легко, словно вторая натура; и почему он не мог просто выкроить мгновение, прийти к ней и хоть что-нибудь сказать…

У меня были на то причины, сказал он, а Элла так и не услышала ни одной уважительной, не так ли? И когда она отдавала бурдюк обратно, вытирая рот рукавом своей сорочки, она набрала в грудь воздуха, собираясь спросить…

И тут раздался — лай. Да, собачий лай, а затем ещё один, перекрывая первый, на этот раз ближе.

Элла не держала ни псарей, ни комнатных собачек — собаки грязные, всегда говорила её мать, и совершенно не подходят для наследницы с положением Эллы; и хотя эта маленькая рощица находилась на приличном расстоянии вглубь леса, она всё ещё технически находилась на земле Эллы. Так что, чёрт возьми, здесь делают собаки в такую рань?

Но перед ней Натт пугающе застыл; его до того расслабленное тело сжалось и напряглось, рука намертво вцепилась в эфес меча. Глаза крепко зажмурились, голова мотнулась, а искривлённый рот начал выплёвывать тихий, непрерывный поток резких, гортанных слов, смысл которых Элла даже не могла начать понимать.

— Что? — спросила она совершенно непроизвольно. — В чём дело, Натт?

Голова Натта дёрнулась в её сторону, и он заметно поморщился, почти так, словно ему было больно.

— Лезь на дерево, девочка, — прошипел он. — Сейчас же.

Элла моргнула и отшатнулась — она не лазила по деревьям почти десять лет, и сейчас на ней была лишь ночная сорочка, — но сильная рука Натта внезапно схватила её за руку и потянула к тому самому дереву, с которого он только что спрыгнул.

— Лезь, — снова выдохнул он, в то время как собачий лай раздавался всё ближе и ближе. — Иначе у тебя никогда не будет той жизни, о которой ты желаешь. Ты никогда не выйдешь замуж за этого лорда. Лезь, сейчас же!