Слова прозвучали жалобно и, возможно, совершенно несправедливо. Потому что Элла знала, через что прошёл Натт, когда на него охотились, как он пытался уберечь её, пятьдесят, пятьдесят — и его смех в ответ подтвердил это, прозвучав холодно и недоверчиво.
— Ах, и ты действительно думаешь, что я бы предпочёл всё это тебе? — горько сказал он. — И ты всё ещё притворяешься, будто ты действительно ждала меня, храня свою клятву всё это время? Когда ты сама сказала, что твоя девственность имеет ценность, и ты намеревалась использовать её, чтобы купить этого человека? Этого человека, девочка?
Его голос сорвался в конце, он покачал головой. Выдавая правду, внезапно почти ошеломляющую, о том, почему Натт никогда не признавал, что Элла сдержала свою клятву. Потому что он действительно не верил, что она её сдержала. Он действительно всё ещё думал, что она берегла себя для Альфреда. Ждала, чтобы использовать свою девственность как сделку, как высшую награду, небрежно переданную злейшему врагу Натта, вместе с богатством, достаточным, чтобы начать войну.
И конечно, Натт верил в это, потому что Элла сама так ему сказала, не так ли? А она когда-нибудь исправляла это? Она когда-нибудь говорила об этом правду?
Злые глаза Натта отвернулись от неё, сверкая на стену за её головой, пока его руки крепко скрестились на груди. Отгораживаясь от Эллы, оставляя её стоять там в поисках слов, в поисках правды, без спасения в виде его магии или даже прикосновения его рук.
И глядя на него, чувствуя ярость и горе, потрескивающие повсюду вокруг него, внезапно осталось лишь… смирение. Поражение. Она так долго бежала, столько лет, и, возможно, наконец-то ей нужно было просто быть, взглянуть этому в лицо, заговорить. Правду.
Поэтому Элла тяжело сглотнула, сильно зажмурилась и снова посмотрела в лицо собственному унижению, собственному стыду. Она пришла в Гору Орков, она носила одежду орка, она отсосала орку на глазах у его друзей. Наверняка она сможет сделать это. Заговорить.
— Я бы сделала это, с Альфредом, если бы до этого дошло, — сказала она почти шёпотом. — Но я действительно ждала тебя всё это время, Натт. Я никогда не забывала тебя. Я никогда не переставала скучать по тебе или надеяться, что ты вернёшься.
— Почему, — последовал немедленный, безжалостный ответ Натта, и Элла сделала глубокий вдох и продолжила двигаться вперёд. Говори.
— Потому что мы были… друзьями, Натт, — сказала она со вздохом. — И я знаю, что ты ненавидишь это слово, но именно так это было для меня. Ты был другом, настоящим. Ты знал меня, и ты хотел знать меня. Эту меня.
Она нервно, отчаянно взмахнула рукой, указывая на свою шокирующую одежду, на растрёпанные волосы, на себя саму. И хотя она чувствовала на себе взгляд Натта, она не могла заставить себя посмотреть на него и вместо этого не отрывала глаз от пола, её дыхание вырывалось слишком громко. Говори.
— Я не очень-то хорошая леди, Натт, — прошептала она. — Я не очень-то хорошая наследница. Я не… настоящая, в этом смысле. Я наряжаюсь, улыбаюсь и притворяюсь, и у меня всё получается довольно хорошо, так что никто никогда не замечает. Но с тобой…
Дыхание Эллы перехватывало, спотыкаясь в пересохшем горле, и ей пришлось снова потереть лицо, заставляя себя продолжать.
— С тобой всё было просто так… легко. И больше никогда так не было, особенно после смерти папы. А когда вы оба исчезли, не осталось никого, кто когда-либо видел бы эту часть меня вообще. И даже папа не хотел, чтобы я была такой, он хотел, чтобы я была леди… поэтому я подумала, ну, может быть, если я действительно стану леди, может быть, по крайней мере эта часть меня, наконец, станет настоящей. Может быть, я, наконец, забуду остальное — забуду тебя — и найду способ снова быть счастливой.
Эти слова эхом отдавались в тишине, ударяясь о твёрдую правду Натта перед ней, и внезапно они прозвучали так мелочно, глупо и постыдно. Нытьё богатой, привилегированной женщины, которая не получила желаемого в жизни и которая не могла посмотреть в лицо выборам, которые сама же добровольно сделала.
Но Натт, Говорящий Гриск, двенадцатый в своём роду, кто говорит за своих братьев, поднял к себе мокрое лицо Эллы и вытер её щёки своими когтистыми большими пальцами. И его глаза были здесь, его собственная правда была здесь, легко, милосердно легко, между ними.
— Ты наконец-то говоришь мне правду, девочка, — прошептал он. — Это делает мне честь.
Но Элла не была благородной, она была эгоистичной, глупой и совершенно постыдной — но глаза Натта не дрогнули, не подвели.
— Ты не настоящая леди, девочка, — сказал он так тихо. — Но ты всё равно быстрая, любопытная, умная и добрая. Тебе нравится бегать, смеяться, играть и трахаться. Ты голодная, грязная и порочная. Ты — это ты, девочка, и ты приносишь мне радость, как никто другой. И больше всего, когда ты говоришь такие сладкие истины и гордо щеголяешь ими передо мной.
О. Элла не могла пошевелиться, внезапно, могла только моргать, глядя на яркую, яростную решимость в прекрасных глазах Натта. И когда он резко опустился на колени на холодный камень перед ней, не было ни унижения, ни стыда — лишь изумление, и тоска, а затем чистое, пульсирующее удовольствие, когда он задрал её юбку и вонзил свой язык глубоко между её бёдер.
Боги, это было восхитительно, этот скользкий шокирующий язык, лижущий и причмокивающий с неистовой самоотдачей, его рот открывался, чтобы выпить больше, попробовать больше, сосать, целовать и глотать. В то время как эти тёмные мощные глаза неотрывно смотрели в её глаза, дерзко, возмутительно, нераскаянно. Правда.
Дрожащие руки Эллы опустились, чтобы вцепиться в его волосы, и, возможно, они даже притянули его ближе, глубже. Заслужив рокочущий смех из его рта, вибрирующий прямо в самой её сердцевине, в то время как её собственный рот отчаянно вскрикнул, звук разнёсся по тёмному коридору.
Но Натту это тоже понравилось, он одновременно вознаграждал и дразнил её очередным шокирующе глубоким толчком этого собственнического языка — и это было так хорошо, так чертовски опьяняюще, что Элла наконец просто открыла рот и позволила правде вырваться наружу с каждым судорожным вдохом.
— О боги, — продышала она. — О боги, Натт, ты так хорош, ты чувствуешься так хорошо, я мечтала об этом годами, глубже, жёстче, соси меня, целуй меня, целуй меня…
Натт сделал это, он целовал её, его глаза горели, его губы отчаянно сосали, его горло компульсивно глотало, его язык проникал так глубоко, что мог бы достичь самого её сердца. Правда, правда, вот что это было, это было по-настоящему…
Крик Эллы, казалось, сотряс коридор, но ей было всё равно, она не могла иначе, не когда её всё тело тоже кричало, выкрикивая своё пульсирующее, вспыхивающее удовольствие прямо на язык Натта. Взрываясь снова и снова снопом света, искр, цвета, изумления и… покоя.
И покой остался, даже когда удовольствие угасло, растворяясь в тенях. Даже когда Натт наконец отстранился, чтобы посмотреть на неё снизу вверх, его глаза поблёскивали теплом и опасностью, его чёрный язык облизывал губы с медленным, сильным удовлетворением.
— Ах, это был хороший урок, не так ли? — продышал он, возможно, ласково, а возможно, с вызовом. — Что скажешь, моя девочка?
Элла сделала дрожащий, прерывистый вдох — а затем, по какой-то необъяснимой, прекрасной причине, она рассмеялась, звук разнёсся светло и радостно по тёмному коридору.
— Я скажу, — пробормотала она, её руки скользнули в беспорядок, который она каким-то образом устроила в его волосах, — что ты бессердечный, возмутительный негодяй, Наттфарр из клана Гриск.
Он тоже рассмеялся, звук был глубоким, тёплым и совершенно восхитительным, и одним рывком он вскочил на ноги и подхватил Эллу на руки.
— А ты, — пробормотал он ей в волосы, прижимая её ближе к груди, — это все мои давние желания, воплощённые в одном милом, грязном, кричащем маленьком зверьке, которого боги сбросили мне на голову. Или, по правде говоря, — он уткнулся носом в её волосы, — на мой член. И теперь, когда ты произнесла эти истины, боюсь, ты не так легко избежишь их воли, моя прекрасная, глупая девочка.
