— Говори это, девочка, — приказал он. — Говори мне свою правду.
Это тоже было неправильно, Элла даже не могла видеть его, не могла вообще ощутить эту принудительную тягу к своим мыслям. Но, может быть, он насмехался над ней и в этом тоже, и когда из её рта вырвался беспомощный стон, он действительно снова рассмеялся, жёстко, саркастично, злобно.
— Ах, моя сладкая маленькая девочка, — продышал он, когда другие пальцы прижались к ней, погружаясь глубоко и почти болезненно внутрь. — Ты ведь всё ещё жаждешь моей силы и того, как я беру тебя, не так ли? Даже боясь меня, ты всё ещё хочешь наполнить своё чрево моим семенем, чтобы тебе было что ещё отдать своему мерзкому человечишке.
На это не было ответа, только жадные глотки воздуха, только ощущение этих вторгающихся пальцев, ищущих, растягивающих, давящих. Вызывающих невозможное наслаждение, её опухшее, предательское тело жадно сжималось вокруг него. И когда Натт внезапно развернул Эллу к себе, так что её спина оказалась прижата к его обнажённой груди, это было ещё большее кружащее наслаждение, его пальцы всё ещё входили глубоко, его дыхание было горячим на задней стороне её шеи.
— Говори правду, девочка, — прошипел Натт, когда эта огромная тяжесть у его паха надавила твёрдо и требовательно на её обнажённую, раскрытую складку. — Ты жаждешь меня, как никогда не будешь жаждать его. Ты будешь думать о моём члене внутри тебя, каждый раз, когда он будет трахать тебя. Даже сейчас ты хочешь, чтобы я взял тебя и наполнил, и выбросил даже мысль о нём из тебя. Ах?
Голова Эллы яростно кивала: да, пожалуйста, сделай это, пожалуйста — и позади неё Натт снова рассмеялся и толкнул её вперёд. Так что она оказалась согнута над чем-то — по крайней мере, мягким, — но затем пальцы Натта выскочили из неё, и внезапно это был… он. Этот огромный, конический член. Сильный, властный, непреклонный.
— Ты будешь думать обо мне, — рычал Натт, обещал, клялся, пока эта скользкая твёрдость начала раздвигать её, открывая её влажный жар. — Ты будешь думать обо мне и кричать ради него!
И прежде чем Элла смогла пошевелиться, или заговорить, или даже подумать, он ворвался внутрь. Наполнив её громоподобной, ошеломляющей силой, пронзив её насквозь — и боги прокляли её, но Элла закричала, звук был беспомощным и пронзительным, раздирающим тьму.
— Ах, ты желаешь этого, — задыхался Натт позади неё, когда эта вторгающаяся тяжесть выскочила — а затем вонзилась глубоко обратно. Заставляя Эллу кричать снова, всё её тело билось и было заперто на нём, но он лишь издал этот презрительный, болезненный смех, повторяя это снова, заставляя искры вспыхивать за её глазами, её разгорячённый пах неистово хватался за него, борясь за то, чтобы удержать его неподвижным, хоть на мгновение, на мгновение…
— Глупая маленькая девочка, — продышал он, холодно и насмешливо, когда этот горячий твёрдый предмет снова наполнил её и вырвался прочь. — Ты не знаешь, что ты сделала, о чём попросила. Ты никогда не забудешь меня, и даже если ты научилась не говорить, ты выскажешь мне эту правду!
Но Элла не могла, она не могла даже думать, наслаждение и страдание были брошены слишком близко друг к другу, свирепые, тёмные и ужасные. И единственной правдой был Натт, это, его мощная сила внутри неё, но он продолжал забирать её с каждым толчком, избивая её, наказывая её. И это было так хорошо, и это было чересчур, и почему она не могла говорить, только стоны, и ахи, и крики…
— Говори со мной! — закричал Натт позади неё, слова жгли уши Эллы, её пах, её сердце. — Ты никогда не забудешь меня, ты никогда не перестанешь чувствовать меня внутри себя, ты никогда не перестанешь оплакивать меня, когда я и все мои братья погибнем от руки твоего мужа!
И словно что-то сломалось глубоко внутри неё, взвизгнув белым, горячим и совершенно невыносимым — и это был он, это были они, его вторгающаяся сила наконец удержала её крепко. Изливая свою правду внутри неё, пока собственное тело Эллы сжималось и билось вокруг него, взлетая в разбитом экстазе, сыром, жалком и болезненном.
Это не прекращалось, Элла не могла остановить это, вырываясь теперь из её рта мрачными, разбитыми стонами. Но Натт был там, всё ещё там, запертый глубоко внутри неё, его когти вонзились в её кожу — и этого было достаточно, наконец, достаточно. Элла могла сказать правду. Она могла.
— Ты не можешь умереть, Натт, — выдавила она голосом, сдавленным от слёз. — Ты не можешь, не можешь. И конечно, я никогда не забуду тебя и не перестану чувствовать тебя, но я не могу оплакивать тебя, потому что ты не можешь умереть, потому что я люблю тебя.
И была ли это его магия, или нечто совершенно новое, потому что Элла не могла видеть его глаз, было темно, не было никакого принуждения сказать это — но ей всё равно нужно было сказать это, нужно было, чтобы он знал, нужно было, чтобы он понял, пожалуйста.
— Ты прав, — задыхалась она. — Я не знаю, во что я ввязалась и что я натворила. Я постараюсь стать лучше, мне жаль, что я причинила тебе боль, мне так жаль, что всё это вообще произошло с тобой. Ты должен быть Говорящим, ты всегда должен был им быть, ты блестящ, и ты заслуживаешь этого, и мне жаль, что я не смогла помочь тебе. Мне жаль, что я не смогла быть рядом с тобой. Я люблю тебя, Натт. Я люблю тебя.
Позади неё не последовало ответа, лишь тяжёлые звуки густого, рваного дыхания Натта. А затем, о, ощущение его огромного, горячего, липкого тела, наконец опустившего свою тяжесть на неё, прижимая её плотно к плоской мягкости внизу.
— Ах, — прошептал голос Натта наконец, и послышался звук его глотающего горла, ещё один вздох, вырвавшийся густо у её уха. — Ах, моя девочка. Я пустил тебе кровь, в этот раз.
Его голос был сдавленным, ровным, горьким — но он был здесь, он снова был собой, он был Натт. И облегчение было почти живым, чем-то, что Элла могла почувствовать под своей кожей, и она моргнула, отгоняя влагу в глазах, и уткнулась головой в его плечо.
— Ну, не то чтобы я удивлена, — сказала она, слова прозвучали хрипло, но правдиво. — Ты угрожал сделать это уже несколько дней. Вы, орки, ужасны.
Словно она дёрнула за натянутую струну, и его твёрдое, ломкое тело разом обмякло — и он издал звук, который мог быть смехом, или чем-то иным.
— Мне жаль, — прошептал он, так тихо. — Тебе больно?
Возможно, это было просто это облегчение, от того, что тёплое тело Натта так тяжело вдавлено в неё, его тёплый голос у неё в ухе — но Элла покачала головой и извернулась, забиваясь чуть глубже под его защитную тяжесть.
— Не… не так, — услышала она свой голос. — Но… мне тоже жаль, Натт. Я должна была спросить тебя обо всём этом и искать твою правду с самого начала.
Она чувствовала, как его грудь наполняется и пустеет, тяжело и мощно, и набралась собственного дыхания, своей смелости.
— Ты расскажешь мне тогда? — прошептала она. — Остальное? Что случилось с тобой? Пожалуйста?
Натт издал низкий, тяжело звучащий стон, но она почувствовала его кивок, его шелковистые волосы потерлись о её щеку.
— В тот день, когда всё началось, — сказал он хрипло, — я был с тобой. Мы смеялись и бегали, и я поймал тебе крысу на обед. Но ты не стала её есть, и тогда я съел её сам. И ты ворчала на меня за это, но всё равно улыбалась мне и дразнила меня своими глазами. А когда я собрался уходить, ты поцеловала меня в щеку, и я хотел поцеловать тебя, но не стал.
Образы проносились через воспоминания Эллы, почти ошеломляющие своей яркостью. В тот день он был так нелепо притягателен, даже когда ел настоящую крысу, а его глаза на её глазах были такими тёмными, внимательными, блестящими с тем значением, за которым Элла так отчаянно хотела последовать. И она всё ещё могла видеть сожаление в этих глазах, всё ещё почти чувствовала его вкус, когда он сказал, что опаздывает к отцу и должен идти.
После она задавалась вопросом, было ли это прощание намеренным. То, как он отстранился после того, как она поцеловала его в тёплую щеку, его глаза были пристально устремлены куда-то в сторону, его обычно лёгкое тело стало напряжённым. Всё это намекало на то, что, возможно, он собирался уйти в тот день и никогда не возвращаться.
