— Теперь я одену тебя, — сказал Натт, когда он снова встал и перекинул влажное полотенце через обнажённые плечи Эллы, как плащ. — Идём.

Он не стал одеваться снова, а лишь схватил их одежду, свой мешок и фонарь, и повёл Эллу из комнаты. И так начался ещё один поход по извилистым безлюдным коридорам, с Наттом, совершенно голым на этот раз, пока он не привёл её в другую комнату. Комната с длинным прилавком, рядами полок и стоек позади, и — ноги Эллы замерли — ещё один орк.

Это был первый орк, которого она увидела в горе, помимо самого Натта, и он был огромным, хмурым и — Элла почувствовала, как отодвигается в сторону, ближе за обнажённую фигуру Натта — совершенно, поразительно отвратительным. Его лицо было суровым и в шрамах, волосы — тусклыми и сальными, а чёрные когти на прилавке перед ним почти напоминали изогнутые смертоносные когти птицы.

Натт, конечно, казался совершенно невозмутимым, и он бросил свои припасы и их одежду на прилавок с громким стуком.

— Брат, — сказал он, наклонив всё ещё влажную голову. — Мне нужно свободное пользование этой комнатой, на время. И я хочу получить то, что осталось от кладовой Гриск.

Узкие глаза орка были твёрдо устремлены на Эллу, бегая вверх-вниз по её фигуре, закутанной в полотенце, и она почувствовала, как её щёки вспыхнули — но наконец орк наклонился и вытащил большую стальную коробку из-под прилавка.

Она была покрыта странными узорами, и Элла с восхищением наблюдала, как когти орка перебирали их, следуя какому-то узору, пока крышка коробки не отскочила. Внутри была другая коробка, поменьше, сделанная из дерева, которую орк с почтением поднял обеими руками и поставил на прилавок между ними.

— Ты должен очень бережно обращаться с этим, Наттфарр, — сказал он, его голос был глубоким и хриплым. — Ты ещё не Говорящий.

— Скоро, Имир, — парировал Натт с беспечной улыбкой. — Ах, и когда мы закончим, я хочу, чтобы ты сжёг одежду моей женщины. Но сохрани её сапоги.

Орк кивнул, как будто это была совершенно обычная просьба, а затем пошаркал к двери. В то время как Натт сунул деревянную коробку под мышку и схватил свой фонарь, прежде чем повести Эллу вокруг прилавка, вглубь комнаты.

Это было действительно удивительное место, заполненное рядом за рядом длинных полок, каждая из этих полок была завалена нелепыми кучами — вещей. Горшки и сковородки, мешки с мукой и овсом, корзины с вяленым мясом и овощами. А теперь бочки, инструменты, оружие, рюкзаки и мехи для воды, похожие на те, что носил Натт, а затем ряды сапог и обуви. А затем — Натт остановил Эллу за собой — стопки мехов и тканей.

— Вот, — сказал он, улыбнувшись ей, аккуратно ставя фонарь и коробку на ближайшую полку. — Оставайся здесь.

С этими словами он сорвал огромное полотенце с плеч Эллы, оставив её стоять там совершенно обнажённой, а сам начал бегать вокруг неё, копаясь в кучах. Вытаскивая сначала один предмет, затем другой, нюхая его, качая головой. А потом снова бросая его обратно и подтягиваясь за чем-то ещё, какой-то юбкой, держа её перед всё более озадаченными глазами Эллы.

— Шерсть тебя не кусает? — спросил он, пристально осматривая её поверх неё, и когда Элла кивнула, он бросил её обратно. Устроив замечательный беспорядок, которым ворчливый орк Имир наверняка был бы недоволен, но Натт казался совершенно равнодушным и лишь схватил другой предмет с самого дна ближайшей стопки.

— Ах, — сказал он с удовлетворением. — Это, девочка, подойдёт.

Это, по-видимому, был какой-то мужской короткий килт, сделанный из прочной коричневой кожи. Он был достаточно коротким, чтобы даже не доходить до колен Эллы — и когда Натт низко повязал его вокруг её бёдер и застегнул кожаный ремешок, пришло такое же шокирующее осознание того, что там будет глубокий разрез сбоку, показывающий совершенно неприличные виды её обнажённого бедра с каждым её шагом.

— Я не могу… надеть это, Натт, — выдавила Элла, но он лишь закончил застегивать его, а затем отступил, нахмурившись, словно осматривая свою работу. А затем он решительно кивнул и снова начал рыться в кучах, устраивая ещё один ужасный беспорядок.

— Натт, — снова сказала Элла беспомощно, когда он схватил что-то ещё, а затем развернул это вокруг её плеч. Это был мягкий серый мех, похожий почти на волчью шкуру, и он сидел на ней как накидка, закрывая спину и плечи. Но спереди он едва скрывал её обнажённую грудь, даже после того, как Натт достал длинный кожаный ремешок, чтобы завязать его, и затянул туго.

— Хорошо, — сказал он, снова отступая, чтобы посмотреть, а затем — Элла ахнула — потянулся когтистой рукой под нижний край меха, чтобы близко и по-хозяйски обхватить её грудь. — Это скроет тебя, так что ты будешь чувствовать себя непринуждённо среди моих братьев — но я всё ещё смогу прикасаться к тебе, когда бы я ни пожелал.

Он казался глубоко удовлетворённым этим, оставив Эллу совершенно ошеломлённой, когда он наконец потянулся за той деревянной коробкой, которую дал ему орк. Открыв её, он обнажил содержимое, которое ярко блестело в свете лампы, и Элла поняла, что это… драгоценности. Кладовая Гриск, сказал он.

Натт с видимой осторожностью перебирал их, а затем достал то, что выглядело как большая свисающая серьга. Она была красиво и искусно выкована, сверкая золотом и зеленью — или, вернее, настоящими инкрустированными изумрудами, очень похожими на кольцо, которое блестело на его пальце.

Натт поднёс серьгу к лицу Эллы, поджав губы, почти как если бы он примерял её к её коже. А Элла держалась очень тихо, её глаза порхали, пульс участился. Натт вряд ли одолжил бы ей такую красивую вещь. Правда ведь?

Но Натт кивал, он был серьёзен, и его пальцы были осторожны, когда он наконец приблизил прекрасную серьгу и прикрепил её к уху Эллы.

— Наши драгоценности Гриск не часто носили во время этой войны, — сказал он, и она почувствовала, как он щёлкнул когтем по ней, послав сильную дрожь по её спине. — Но теперь пришло время снова их носить. Я хочу, чтобы у тебя была эта, для этой стороны, и… — он потянулся и достал другое, меньшее, более простое золотое кольцо другой рукой, — это, для другой.

Элла могла бы вздрогнуть, потому что никогда в жизни не носила разные серьги — но она лишь стояла неподвижно, её сердце замирало, пока Натт прикреплял вторую серьгу, а затем снова отступил, чтобы посмотреть на неё. Его глаза задумчиво прошлись вверх-вниз, когтистый палец рассеянно постукивал по подбородку.

— Ты позволишь мне проколоть твой нос, девочка, чтобы ты могла носить больше моих драгоценностей? — спросил он. — Или, может быть, здесь?

Под словом «здесь» он имел в виду сосок Эллы, потому что его рука снова потянулась под её мех и слегка потянула его. Оставив Эллу стоять с открытым ртом перед ним, представляя это, и чувствуя, как жар собирается в слишком многих неподобающих местах сразу.

— Конечно, я не позволю тебе сделать это, Натт, — сказала она, язык странно заплетался. — Я никогда не слышала о такой скандальной вещи.

И что должен был сказать Альфред, если его будущая жена сделает такую скандальную вещь, был невысказанным вопросом — и тем, который Натт, возможно, уловил, судя по внезапной отстранённости в его глазах. И Элла вспомнила, слишком поздно, о людях, и о войне, и о делах, которые ещё нужно решить. И да, она согласилась сделать это с Наттом, но ведь это не распространялось на такое…

— Тогда, может быть, это, — сказал Натт, его голос был очень гладким, когда он снова потянулся в деревянную коробку и достал две толстые, одинаковые, искусно сплетённые золотые цепочки. Гораздо более безобидные, чем настоящие пирсинги на сосках, по крайней мере, и Элла охотно наклонила голову, когда он опустил их холодный вес ей на шею, просовывая под накидку.

Но затем — Элла снова застыла — Натт приподнял одну из её грудей и уложил одну из цепочек близко и туго под ней. Затем он сделал то же самое с другой стороны, так что каждая цепочка теперь слегка приподнимала каждую грудь, почти как будто непристойно выставляя их на показ его глазам.