— Видишь, ты всё ещё мокрая от моего семени, — прошептал он. — Чувствуешь, как твоё лоно жаждет выпить ещё больше. Почувствуй это, девочка, и знай, — он тихо зарычал, и Элла почувствовала, как второй палец скользнул внутрь, растягивая её вокруг них, — что в моей горе это лоно никогда не пересохнет. Каждый день оно будет до краев наполняться моим свежим, сильным семенем, и оно будет покрывать твои красивые бедра моим запахом, когда ты будешь вышагивать перед моими братьями.
Элле следовало бы почувствовать отвращение, ужас, страх — но вместо этого она задыхалась и извивалась под ним, её руки вцепились в его горячую гладкую кожу. Она тащила его на себя сбоку, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он был ближе, и он издал глубокий, раскатистый стон, подчиняясь; его тело было тяжёлым, близким и сильным, а пальцы всё ещё играли с поразительной фамильярностью между её раздвинутых ног.
— И ты заговоришь со мной, — выдохнул он; его дыхание было близким и горячим, коса щекотала её щеку. — Ты используешь свои слова, чтобы сказать мне, чего желаешь. Сейчас.
И, возможно, дело было в усталости, или в темноте, или в его одурманивающем мускусном запахе, таком близком. А может быть, даже в удивительном, нервирующем облегчении от того, что она наполовину пришпилена, в безопасности, под теплым весом огромного орка. Но что бы это ни было, Элла набрала в грудь воздуха, повернулась туда, где, как она знала, находилось его лицо, и просто… заговорила.
— Я хочу тебя, Натт, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня и… и… взял меня. Как ты сделал до этого.
Эти слова были полнейшим унижением, они обжигали её щёки, но она не взяла их назад, а вместо этого глотнула воздуха и стала ждать. И ждала, пока не почувствовала руку Натта на своей щеке, его широко расставленные когтистые пальцы — а затем, на выдохе, он поцеловал её.
Это был обжигающий каскадный поток жара, голода, силы и наслаждения. Рот Натта на её рту, его скользкий язык, сплетающийся внутри; он был божественным на вкус, ощущался великолепно, его большое тело было тяжелым, горячим и повсюду, нависало над ней, заполняя её мысли, её рот, её дыхание. И теперь — Элла выгнулась и ахнула в его губы — эта гладкая, горячая твёрдость была здесь, проталкиваясь между её раздвинутыми ногами, погружаясь плавно, сильно, неумолимо в её неистовый, сжимающийся жар.
Натт резко прервал поцелуй, и снова появилось ощущение его большой руки, сжимающей её лицо.
— Ты уверена в этом, девочка? — спросил он хриплым голосом. — Ты еще не привыкла к моему члену, я пока не хочу пускать тебе кровь…
Но Элла лишь потянула его голову обратно вниз, а её вторая рука скользнула вниз, чтобы сжать его округлый мускулистый зад, притягивая его ближе. И с его губ сорвался свирепый, гортанный стон, жестко сминая её губы, в то время как между её ног этот горячий, набухший член начал продавливаться вперед, медленно и с силой погружаясь в её распухшую, воспаленную влажность.
Это ощущалось легче, чем в прошлый раз, более гладко, с меньшим сопротивлением — но это всё равно было полномасштабным вторжением, раскалыванием на части самой сути тела Эллы, всего её естества. Он брал её, наполнял её, мучительный вдох за вдохом, его сужающаяся твёрдость была такой тёплой, сильной и живой, подёргиваясь и пульсируя под её кожей…
Натт снова разорвал их поцелуй, на этот раз, чтобы с шумом, со сдавленным хрипом втянуть воздух; его грудь тяжело вздымалась, прижатая к её груди.
— Моя, — выдохнул он, и в ответ Элла почувствовала, как всё её тело выгибается и вспыхивает навстречу ему, вокруг него, её ноги раздвинулись так широко, как только могли. Желая принять его глубже, и он вошёл, он сделал это, его бёдра надавили сильнее, его член медленно, но верно погружался всё глубже внутрь…
— Ах, — выдохнул он, — ах, девочка, да, целуй меня, изучай меня, всасывай меня, выпей меня до дна. И я отдам тебе своё семя, я залью тебя собой до краев, пока ты не будешь истекать мной и умолять меня о большем…
Боги, он и в самом деле говорил эти шокирующие вещи, но Элла лишь судорожно вздыхала в ответ, затягивая его ещё глубже, жаждая, извиваясь и постанывая под ним. И вот снова его рот, его язык, сильно и требовательно сплетающийся с её языком, а его член действовал так же мощно глубоко внизу.
И с одним последним, будоражащим толчком бёдер он оказался там. Погрузившись по самую рукоять, оставив Эллу беспомощной, раскинувшей ноги и дрожащей, насаженной на его огромный, жадный вес.
— Ох, — выдохнула она, подаваясь бедрами навстречу, чувствуя его, туго, тесно, напористо и совершенно, потрясающе великолепно. — О боги, Натт, не останавливайся, о боги, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Он не остановился, он раскачивался навстречу ей, встречая её бёдра, жестко вжимая её в мягкость под ней всем своим весом. Его горло издавало жаркое, непрерывное рычание, его лицо уткнулось в изгиб её шеи, его тёплый рот присосался к её коже, его зубы кусали остро и близко. Его большое тело внезапно стало почти подавляюще сильным и смертоносным, накрывая её, ловя в ловушку, отгораживая всё вокруг, пока не осталось ничего. Только орк, берущий её, его мускулистая фигура, отчаянно, плавно и красиво двигающаяся над ней; этого было слишком много, слишком близко, этот запах, этот мир, роящийся, взрывающийся огнём и светом в её крови, в её сердце…
Разрядка Эллы ожила с криком, ослепительным, ошеломляющим облегчением, выплеснувшимся из её паха, озаряя каждый нерв на своём пути. Заставляя всё её тело взмыть вверх, навстречу его огромному, напористому весу, и в ответ этот вес встретил её, поймал её — а затем взорвался глубоко внутри. Толкаясь сильно, полно и прекрасно, затапливая её, наполняя её, трахая её до предела её дыхания, её существа, почти слишком мощно, чтобы это можно было вынести.
Но затем это большое тело замерло, эта твердость медленно размягчилась внутри нее, и каким-то образом снова появился воздух. Воздух, тишина, а теперь и свобода, когда тяжелая туша Натта приподнялась над ней, его тепло осторожно выскользнуло из нее…
Но затем — Элла не смогла удержаться от потрясенного вздоха — последовал внезапный, шокирующий выброс его семени. Выплеснувшийся с ошеломляющей силой между её раскинутых ног, густо и горячо брызнувший на её бёдра, на меха под ней и даже на руку Натта, которая метнулась вниз и легла между её ног, чтобы засвидетельствовать это, чтобы перепачкаться в этом месиве.
Лицо Эллы внезапно загорелось, и она почувствовала, как поднимается стыд, перешептываясь, насмехаясь. Она должна была стать леди. А настоящие леди никогда бы так не бросились на орка. Настоящие леди никогда бы не оказались лежащими распутными, раскинув ноги под орком, пока их предательские тела извергали бы горячее орочье семя на все, что могло оказаться под ними.
Но дыхание Натта вырывалось низким, размеренным стоном прямо в ухо Эллы, его острые зубы больновато прикусили мочку её уха, в то время как его рука целенаправленно скользнула по ней, покрываясь доказательством того, что он совершил. А затем — жар снова залил щеки Эллы — он скользнул этой мокрой, сочащейся рукой обратно вверх, по её животу, размазывая по ней своё горячее, липкое семя.
Леди начала бы протестовать, возможно, сказала бы: «Нет, тебе следовало бы стереть с меня свои мерзкие остатки», — но Элла, казалось, могла лишь лежать с красным лицом и гадать, в то время как теплая рука Натта снова опустилась, чтобы задержаться между её раздвинутых ног, набирая еще. А затем снова скользнула вверх, на этот раз очертив горячей, липкой ладонью её все еще тяжело вздымающуюся грудь.
— Ч-что ты делаешь, — выдавила Элла, и в ответ эта рука лишь снова опустилась вниз, задерживаясь, набирая еще.
— Я покрываю тебя своим запахом, — промурлыкал он. — Я готовлю тебя к встрече с моими братьями.
Ох. Элла почувствовала, как ее тело напряглось, пока невозможные видения этого проносились перед глазами. Натт все время твердил, что именно этого он и хотел. И она согласилась на это, она поклялась доказать это, она сбежала от людей своего суженого, чтобы получить это…
