— Видишь? — спросил он, протягивая ей добычу — и Элла увидела то, что показалось ей ничем не примечательной маленькой семенной коробочкой. Но затем вторая рука Натта поднялась и нежно провела по ней — и коробочка внезапно взорвалась цветением, россыпью жёлтого и белого.

Элла сначала вскрикнула, потом рассмеялась, а затем заворожённо уставилась на яркие цветы, осторожно потянувшись, чтобы дотронуться до них пальцем. А потом со странным чувством неизбежности наблюдала, как Натт поднял веточку с цветами и вплёл её ей в волосы.

— Светлая, прекрасная девочка, — сказал он; его губы дрогнули в улыбке, а коготь легонько скользнул по её щеке. — Ты расцвела, как эти цветы, пока мы были в разлуке.

Элла почувствовала, как её лицо загорается, и опустила взгляд на свой нынешний наряд.

— Нет, я стала совершенно нелепой, — поправила она его. — Я одета в ночную сорочку и овчину, и, скорее всего, прямо сейчас моё лицо покрывается веснушками. А мои волосы, — она поморщилась и подняла руку, чтобы ощупать беспорядочный хаос растрепавшихся волн, — это сущий кошмар, Наттфарр.

Но Натт лишь наклонился, захватил горсть волос Эллы и поднёс их к носу, глубоко вдыхая.

— Твои волосы, — хрипло произнёс он, — это яркая корона от лесных богов, девочка. И будь моя воля, — он немного отстранился; его оценивающий взгляд скользнул вверх и вниз, — ты бы носила только меха. И драгоценности. И больше ничего.

Он целенаправленно потянулся когтем, чтобы дёрнуть за вырез ночной сорочки Эллы, почти так, словно собирался разорвать её. И хотя ей следовало бы отшатнуться и снова зашагать вперед — за ними ведь гнались, — она лишь стояла там, пока эта рука скользила вниз, чтобы медленно, с нажимом лечь на её грудь сквозь тонкую ткань.

— Их следует выставлять напоказ, — промурлыкал Натт, и каждое слово отзывалось низкой, пульсирующей дрожью между ног Эллы. — Их следует обнажать и демонстрировать там, где их можно сжимать, и сосать, и целовать, когда бы я того ни пожелал.

У Эллы перехватило дыхание, её сосок уже затвердел и болезненно вытянулся под его ладонью, а Натт шагнул ближе и накрыл другой рукой вторую грудь, обжигающе, шокирующе и близко.

— Знаю, это бы тебя порадовало, девочка, — заурчал он. — Тебе бы понравилось, чтобы твой орк одевал тебя, и ты бы вышагивала рядом с ним с гордо поднятой головой.

Картина этого тут же вспыхнула в мыслях Эллы, невероятно яркая и шокирующе интригующая. Как она, гордая и бесстыдная, идёт рядом с Наттом, одетая лишь в орочьи драгоценности и меха. Её соски обнажены, напряжены и покраснели, громко заявляя о том, что он только что с ними делал…

— Конечно же, нет, — выдавила Элла, попятившись назад от его слишком соблазнительного прикосновения; её глаза тревожно заметались по сторонам. — Леди никогда не позволила бы себе ничего столь скандального.

Но Натт лишь склонил голову, его коса перекинулась через плечо, а чёрный язык скользнул по слегка разбитой губе.

— Ах, но ты ещё не леди, — сказал он. — И теперь у нас есть лишь этот один день вместе, прежде чем мы снова расстанемся. Неужели ты не сделаешь мне этот великий подарок, только на сегодня? А потом, быть может, после того как ты так подразнишь меня недолго, мы найдём тайное место и разделим нашу радость прямо под небом?

Элла снова лишилась дара речи, потому что Натт действительно, по-настоящему имел это в виду. Он хотел, чтобы она шла рядом с ним, прямо сейчас, в таком виде, а затем они бы предались удовольствиям прямо под открытым небом — и было почти невозможно подобрать слова, заставить себя заговорить.

— Нет, Натт, — выдавила Элла сквозь внезапно забившееся сердце. — Это нелепо. Я не могу. Скоро я стану леди, и… люди Альфреда гонятся за нами, и шпионят за нами.

Её глаза снова воровато заметались по сторонам, выискивая малейший намек на тени или лица, прячущиеся за деревьями. Но Натт даже не взглянул туда, его сверкающие глаза были прикованы к её глазам, смотрели прямо в неё.

— Они ещё не так близко, чтобы видеть, что мы делаем, — ровно сказал он. — Они ничего не узнают о той мести, которую мы свершим сегодня.

Снова месть. Но пока Натт заставлял Эллу снова идти, а затем бросался за чем-то ещё, что привлекло его внимание, мысли Эллы продолжали кружить вокруг этого, задерживаясь, чувствуя себя почти… виноватыми. Натт был прав: у них был всего один этот день вместе, прежде чем они снова расстанутся. Но ведь это не обязательно требовало совокупления на глазах у всех, верно?

На этот раз Натт задержался дольше, достаточно долго, чтобы Элла начала испытывать недвусмысленную тревогу — а вдруг раны дали о себе знать, вдруг он передумал, вдруг его поймали? — и когда он наконец-то пружинистым шагом вернулся к ней, она одарила его улыбкой облегчения и даже с готовностью положила руку на его обнажённое предплечье. По крайней мере, до тех пор, пока не заметила характерный красный мазок на его рту и — её взгляд опустился — мертвого кролика в его руке.

— Ох, гадость, Натт, — сказала она с лёгкой дрожью отвращения, но Натт лишь медленно улыбнулся в ответ, демонстрируя все свои белые зубы с красной каёмкой.

— Ах, теперь ты слишком благородна даже для хорошего свежего мяса? — спросил он. — Глупая девочка. Мы это исправим.

С этими словами он повернулся, опустился на колени перед большим камнем неподалеку и начал свежевать кролика прямо у неё на глазах. Капли крови летели на него самого и на ночную сорочку Эллы, в то время как он — Элла поморщилась — то и дело закидывал в рот сырые, окровавленные кусочки.

Это было совершенно омерзительно, но Элла, казалось, всё равно не могла отвести взгляд. Его когти были такими острыми, ловкими и смертоносными, его движения — уверенными и лёгкими: прирождённый хищник, быстро расправляющийся со своей добычей. И когда он, даже не глядя, нащупал позади себя мох, сорвал его с ближайшего дерева, а затем поджёг одним щелчком когтей, из горла Эллы вырвался звук, очень похожий на вздох.

Натт бросил на неё короткий, насмешливый взгляд, но продолжил работу. Он подбрасывал в свой импровизированный костерок сухие ветки и хворост, пока другой рукой продолжал отрезать когтями тонкие, закручивающиеся кусочки мяса. А затем стал держать несколько ломтиков прямо над маленьким пламенем, даже не морщась, когда огонь лизал его пальцы, и восхитительный запах жареного кролика поплыл в воздухе.

— Подойди, — сказал он Элле, дёрнув головой, и она подчинилась, почти как по принуждению. Подошла и опустилась на колени перед его маленьким костром, наблюдая, как он поднёс мясо ко рту, чтобы подуть на него, остужая — а затем поднёс пальцы к губам Эллы.

— Ешь, — сказал он, и это слово прозвучало как явный приказ — но у Эллы слишком сильно текли слюнки, чтобы отказаться, желудок урчал от голода. И когда она наклонилась вперед и осторожно, деликатно откусила мясо с его когтей, Натт самодовольно, одобрительно улыбнулся — и его улыбка стала ещё шире при её невольном стоне удовольствия, когда она жевала, потому что, боги, это было восхитительно, нежно, сочно и горячо.

— Хорошо, — сказал Натт, вкладывая ей в губы ещё один кусочек, пока вторая рука тянулась за добавкой. — Я знал, что этот урок будет лёгким.

Казалось, здесь не было места для споров, не тогда, когда тебя так нежно и щедро кормит жестокий, окровавленный орк. Чья другая рука продолжала резать, готовить, подбрасывать топливо в костер, удостаивая её лишь редкими, короткими взглядами.

Элла ела, пока не наелась до отвала, и виновато покачала головой. И на её глазах он щелчком втянул свои длинные когти глубоко в пальцы, а затем дал ей свои пальцы, чтобы она обсосала их, один за другим.

Они имели вкус крови, дыма и мяса, с лёгким привкусом его мускусной сладости. И на какое-то странное, зависшее мгновение осталось лишь это, лишь сосание пальцев Натта, и, возможно, желание, чтобы они были чем-то другим. Чем-то таким же живым, чем-то, что могло бы целовать в ответ и кормить её так же сладко…