Глухой вздох вырвался из горла Эллы, но она едва ли его услышала, медленно, нерешительно исследуя его. Проводя по всем этим выступам и венам, вверх, к его странно притягательной головке. И когда она осторожно повторила то, что делал Натт, погрузив палец в эту глубокую, невообразимо гладкую щель, казалось, будто он… живой. Будто он сжался вокруг неё, или, возможно, даже поцеловал её — а затем брызнул ещё большим количеством этого белого семени. Покрывая им её палец, а затем стекая по его блестящей, подергивающейся длине густыми, жадными струйками.
Боги. Рот Эллы наполнился слюной, её пах сжался, когда видения прошлой ночи — неужели это было всего лишь прошлой ночью? — нахлынули на неё бурным потоком. Эта огромная, сужающаяся твердость, вся покрытая его мокрым, грязным семенем, скользящая глубоко между её ног, раздвигающая её…
— Попробуй его на вкус, — прошептал голос Натта, мягко, пока его рука снова поглаживала вверх-вниз, демонстрируя себя ей. И, блядь, он выглядел чертовски хорошо: этот длинный, испещренный венами, вибрирующий член, весь покрытый вязким, глянцевым влажным блеском. В то время как ещё больше семени стекало по нему, словно густая медовая глазурь на восхитительном, непреодолимо притягательном лакомстве…
Элла склонилась над ним ближе, глядя, желая, нуждаясь — но пока не вполне решаясь, пока нет. И из груди Натта вырвался тяжелый вздох, а затем последовало шокирующее, волнующее ощущение того, как его другая рука нежно, но уверенно ложится на её затылок.
— Он твой, — прошептал он, что было странно точным кратким изложением его безмолвных слов до этого. — Поцелуй его. Попробуй на вкус. Пей.
Облегчение ощущалось как нечто осязаемое, как долгожданное избавление — и Элла отчаянно, с благодарностью подчинилась. Опускаясь на него, всё ближе и ближе, пока её губы не встретились с этой гладкой головкой и не поцеловали её, легко и осторожно.
Удовольствие хлынуло потоком, лавиной. В этом невозможном, необъяснимом ощущении того, как его глубокая, порочная щель действительно целует её в ответ, слегка сжимаясь на её проникающем языке — а затем наполняя её этой восхитительной, насыщенной сладостью. В то время как всё тело Натта дёрнулось и забилось под ней, а стон перешел в нарастающий вой в его горле.
Это было совершенно великолепно, совершенно непреодолимо, отбрасывая остальной мир одним легким, разрушительно мощным толчком. В этом шокирующем, головокружительном ощущении того, как бёдра Натта дернулись вверх, как эта глубокая щель с силой брызнула ей на язык. Говоря: поцелуй меня, выпей меня, ещё, глубже, ещё…
И Элла подчинилась, неистово засасывая эту длину глубже внутрь, проталкивая язык сильнее в её сжимающиеся, брызжущие глубины. Почти так, словно выпивая его изнутри, вылизывая, поглаживая и закручивая, забирая награду своего проникающего языка глубоко в своё жаждущее горло…
Под ней стоны Натта неуклонно нарастали, его когтистая рука глубоко и требовательно зарылась в её волосы. Говоря: не останавливайся, продолжай целовать меня, глубже, ещё, ЕЩЁ…
И именно когда язык Эллы оказался, казалось, почти внутри него, а тёмная щель, всё ещё целующая и сжимающаяся вокруг неё, словно раскрылась, всасывая её внутрь — он внезапно, шокирующе взорвался. Окатив девичий язык Эллы бурными потоками чистейшего наслаждения, выстреливая снова, и снова, и снова с такой силой, что ей пришлось отшатнуться назад, от него, отчаянно стараясь сглотнуть…
Но этого было слишком много, так много, и Элла застонала, наблюдая, как эта глубокая щель разбрызгивает остатки своего семени по всей пещере. В то время как густая белизна пузырилась между её распухшими губами, густо, грязно и горячо стекая по её подбородку.
На мгновение повисла неподвижность, пока Элла затаив дыхание моргала, глядя на ошеломлённое, с широко раскрытыми глазами лицо Натта — а затем, о чёрт, она почувствовала, как его большая рука проскользнула под её порванную ночную сорочку. А затем появилось восхитительное тепло, давление, жар, когда его ладонь тяжело и плотно легла на самую её сердцевину, надавливая прямо туда, его проникающие пальцы раздвинули её губы…
Элла по-настоящему закричала, когда экстаз потряс и захлестнул её; её набухший, истекающий влагой жар отчаянно пульсировал и целовал его руку. Пропитывая его, жаждая его, в то время как искры безумно и бело вспыхивали перед её глазами, в её сердце, в самой её душе.
Наконец она обмякла под силой его руки, прижавшись к твёрдому каменному полу под ней — и, ободряюще похлопав по её всё ещё дрожащей влаге, его тёплая рука мягко отстранилась. А затем — Элла уставилась на него во все глаза — Натт поднёс эту мокрую руку ко рту, а затем облизал её. Гладко, извилисто, голодно, плоской стороной языка, следя за тем, чтобы не упустить ни единой капли.
Благие боги. Элла издала глубокий, судорожный вздох, а в следующее мгновение эта рука поднялась к её собственному лицу, пальцы ловко и легко скользнули по её перепачканному подбородку. А затем проскользнули между её приоткрытыми губами, приглашая её лизнуть, поцеловать, выпить.
Элла так и сделала, жадно, не раздумывая, хотя и поморщилась от нового жжения на языке, туда, куда ударил поток его семени. И внимательно наблюдающие глаза Натта, возможно, тоже болезненно сощурились, но эти пальцы не останавливались, лишь продолжали вытирать, кормить, гладко и привычно скользя между её голодными губами.
— Ах, — пробормотал он так тихо, что Элла едва расслышала. — Это было жестоко с моей стороны — поцеловать твой язык так глубоко, а затем обжечь тебя моим семенем без предупреждения. В следующий раз я сначала скажу.
В следующий раз. Элле следовало бы возразить, но вместо этого она зацепилась за остальные слова, за то, как они снова, казалось, так точно передавали то, о чём его тело уже безмолвно шептало. Поцелуй меня, говорил он, глубже, ещё.
— О, но тебе же понравилось это делать, и ты это знаешь, — услышала Элла свой голос, хриплый и низкий. — Ты самое порочное создание, какое только можно вообразить, Наттфарр из клана Гриск.
Натт на самом деле рассмеялся, этот звук отдался теплым и совершенно прекрасным эхом в пещере, и его рука легла на её липкую, горячую щёку — нежно и одобрительно.
— Ах, мне и вправду это понравилось, — признался он; в его глазах читались смущение, лукавство и нежность. — Не каждый день встретишь рот, такой же сладкий, как твой. Или кого-то, кто так быстро учится истинному поцелую орка.
Ох. Тепло снова вспыхнуло от этой похвалы, почти как по принуждению — но под ним внезапно пробежал неприятный холодок. Не каждый день. Это наводило на мысль, что были и другие дни, возможно, много дней, с множеством других женщин, и Элла с запозданием отшатнулась от него, пока реальность этого момента, казалось, нахлынула разом. Она только что отсосала орку в грязной холодной пещере, в то время как люди ждали снаружи, чтобы напасть на него, и на ней была лишь изодранная ночная сорочка, и на её лице всё ещё была размазана настоящая орочья сперма…
Она резко отодвинулась дальше, собираясь вскочить на ноги, когда рука Натта крепко сжала её руку, удерживая её на месте.
— Не убегай, девочка, — сказал он; его голос стал хриплым, сдавленным. — Не сейчас, не из-за этого. Мне следовало бы лучше думать, прежде чем говорить.
Эти слова звучали искренне, его рука была горячей и потной, сжимая её руку, и Элла напряженно застыла на месте; её взгляд был прикован к выходу из пещеры, к меркнущему солнечному свету за ним.
— Для того, кто, казалось, так заботился о том, чтобы быть моим первым, — произнесла она бесцветным голосом, — было бы мило с твоей стороны проявить ко мне такую же вежливость.
Повисло мгновение неподвижности, тяжелый выдох.
— Прости меня, девочка, — тихо сказал он. — Эти последние годы были… не из легких. Я научился брать то удовольствие, какое мог, когда мог его найти.
— И ты не мог найти его со мной? — огрызнулась Элла. — Ты не мог заскочить хоть разок, чтобы, возможно, сказать: «Ах, здравствуй, девочка, я вообще-то не умер, как ты боялась, а вместо этого развлекался, мотаясь по всему королевству и трахая любую женщину, которая на меня согласится»?!
