— Только сегодня ночью ты сказала, что не хотела бы меня, — прошипел он в ответ. — Тебе не было до меня дела, как мне было до тебя.

Боги, какой же он был огромный, и как же чертовски хорошо это ощущалось; Элла зажмурилась, заставляя себя открыться, дышать.

— Ты правда думаешь, что мне не было до тебя дела? — услышала она свой голос, прозвучавший слишком высоко. — Ты ни разу не замечал, что я проводила почти каждую свободную минуту, бродя с тобой по лесу, годами напролёт? Думаешь, моя жизнь была лучше эти последние девять лет без тебя?!

Его головка, должно быть, вошла уже почти полностью, пронзая Эллу, широко распахивая её для него. И её собственное тело сжималось и цеплялось за него, одновременно сопротивляясь и приветствуя его, и она слышала его дыхание у себя за спиной — хриплое, пока он надавливал глубже, раздвигая её шире…

— Это то, чего ты желала, — произнёс его жёсткий голос у неё за спиной. — Ты только что сама мне это сказала, женщина. Ты желаешь выйти замуж за этого человека. Ты желаешь быть прекрасной леди. Ты желаешь иметь значение. Такие орки, как я, не имеют значения для таких эгоистичных маленьких людей, как ты.

В конце его голоса прозвучала странная интонация — и очень лёгкий толчок этой вторгающейся твердыни ещё глубже в неё. Достаточно, чтобы вызвать шокированный вздох изо рта Эллы и внести ещё больше хаоса в её и без того вопящие мысли. Он говорил правду, но и неправду тоже, он не понимал, терял суть, забывал…

— Ты имел значение, Натт, — услышала она свой сдавленный голос. — И я бы пошла с тобой. Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

Позади неё повисла лишь тишина, напряжённая и пустая, и каким-то образом, совершенно того не желая, Элла заплакала. Рыдая в спинку этой старой кушетки, её плечи тряслись, всё тело дрожало, и единственной оставшейся опорой была эта толстая тяжесть вторгающегося орочьего члена, всё ещё говорящего свою собственную правду внутри неё.

Но затем и он исчез, стремительно выскользнув и отдалившись, оставив её покинутой и пустой. И зачем ему это делать, после всего того, что он уже сделал; и Элла резко обернулась к нему, туда, где его лицо было потрясённым, смотрящим в пустоту и затенённым в резком лунном свете.

— Ах, — сказал он, его большая рука поднялась, чтобы потереть рот, глаза зажмурились, голова резко мотнулась. — Я… мне следовало… мне не следовало…

Он не закончил, всё ещё качая головой, и пока Элла смотрела, его большое тело сделало быстрый, целенаправленный шаг назад. К двери, прочь, и он не мог, не посмеет, нет, только не сейчас, не тогда, когда он наконец вернулся, и она так отчаянно в нём нуждалась…

Элла вскочила и снова дёрнула его на себя, хватаясь за его широкие плечи, таща его обратно к кушетке. И он не сопротивлялся, хвала богам, просто тяжело опустил своё большое тело на неё, моргая и глядя на Эллу снизу вверх ошеломлёнными, полными сожаления глазами.

И теперь настала очередь Эллы оседлать его, раскинуть своё обнажённое тело поверх его бёдер, взять его лицо в свои руки. И внезапно не осталось никаких слов, и, возможно, в них не было нужды, когда она потянулась вниз, нашла эту толстую твердыню и направила её гладкую головку обратно вверх, к себе, усаживая её глубоко в свой набухший, голодный жар.

Натт издал резкий, гортанный рык от этого прикосновения; его руки скользнули по её бёдрам, её талии. А теперь поднялись к её обнажённой груди, поглаживая мягко и благоговейно, задев напряжённый сосок легчайшим касанием когтя.

Элла тоже тяжело дышала, слегка опуская свой вес на эту скользкую твердыню, чувствуя, как она снова проникает внутрь неё. Но он всё ещё был таким огромным, невообразимо огромным, она ни за что не сможет этого сделать, и она почувствовала, как слёзы снова подступают, слишком близко. Он был здесь, сейчас он принадлежал ей, но нет, а что, если она не сможет, что, если он снова просто сдастся и уйдёт…

Но теперь эти тёплые руки снова оказались на её лице, приподнимая его. Заставляя её снова посмотреть на него, в его собственные, странно блестящие глаза, на его слегка дрожащую нижнюю губу.

— Ах, девочка, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты должна дышать и быть мягкой для меня. Мы сделаем это, сейчас.

Сейчас. Элла судорожно глотнула воздуха, принимая правду этого в его глазах, и почувствовала, как кивает, её тело слегка обмякло на нём. В награду она получила едва заметный проблеск белых зубов, а затем — о боги — он подался вперёд и прижался одним из этих мягких, скользких, грязных поцелуев к её открытому, тяжело дышащему рту.

С этим движением руки Эллы опустились на его широкие плечи, её рот внезапно стал отчаянным и жадным на его губах, но он сохранял поцелуй лёгким, тёплым, сочным. Его язык нежно сплетался с её, дразня её губы, заставляя их приоткрыться, уговаривая ответить взаимностью, приветствовать его сладкое, неумолимое вторжение.

— Да, — прошептал он, когда чуть отстранился и медленно, чувственно облизал губы. — Так и будет. Ты снова будешь мягкой и открытой, и примешь меня внутрь себя.

Тепло побежало по позвоночнику Эллы, глубоко в её сердцевину, в которую всё ещё была погружена лишь головка этого твёрдого, скользкого орочьего члена. И точно так же, как раньше, когда он делал это своим ртом, своими пальцами, своим языком, она думала о мягкости, об открытости, о том, чтобы принять его, Натта, туда, где он должен был быть всё это время. Туда, где было его место.

— Да, девочка, — пробормотал он; его взгляд опустился к зрелищу его набухшего члена, лишь слегка выступающего вверх между раздвинутыми ногами Эллы. — Поцелуй меня своими губами. Попробуй моё семя. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.

Элла услышала свой стон в ответ на эти слова, на это ощущение, на эту правду. Её тело целовало эту напористую твердыню, пробовало её на вкус, сжималось и вспыхивало навстречу ей. Чувствуя, как она жаждет оказаться внутри, как она набухает и вибрирует в ответ, нашёптывая о своём удовольствии, своём жаре, своём голоде.

— Да, — снова сказал Натт; одна его рука всё ещё покоилась на её лице, другая теперь широко и по-хозяйски легла на её обнажённое бедро. — Поцелуй его. Попробуй его на вкус. Видишь, как это легко. Как он создан, чтобы наполнять тебя.

И Элла видела это, чувствовала это. Каким он был скользким, гладким и сужающимся, созданным, чтобы раздвигать её и прокладывать путь внутрь. Как даже сейчас он погружался чуть глубже, вдох за вдохом, её тело оставалось открытым, всё ещё целуя, приветствуя его странную мощную полноту, всё глубже и глубже внутри неё.

— Хорошая девочка, — выдохнул Натт; его взгляд был по-прежнему прикован к этому зрелищу, к его напряжённому как кол члену, наполовину погружённому между ног Эллы. — Почувствуй меня внутри себя. Почувствуй, как мой член жаждет извергнуть моё семя глубоко в тебя. Узнай, каково это, — его грудь тяжело вздымалась, ресницы трепетали, — предложить свою девственность тому, кто мог бы забрать её, но не стал.

Кто мог бы её забрать. Либо сейчас, возможно, либо раньше, до того, как Элла достигла совершеннолетия и стала полностью способна осознать, что это значит. И это тоже было чем-то особенным, задуманным как проявление доброты со стороны орка — дикого, порочного, смертоносного, который её похитил…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась, когда он погрузился глубже внутрь неё — туго, горячо и тесно, но по-прежнему не причиняя боли. Работая вместе с её телом, а не против него; и это тоже было даром от этого орка, от её орка, и Элла сделала глубокий вдох, опустилась глубже, почувствовала, как он содрогнулся и судорожно вздохнул в ответ.

— Ах, ты сделаешь это, — сказал Натт хрипло и прерывисто; его глаза снова метнулись к её глазам, удерживая их пристальным, властным взглядом. — Ты примешь меня, ты впустишь меня, ты насадишь своё нетронутое лоно на мой орочий член до конца, не пролив ни единой капли крови. Ты сберегла свою девственность для меня, теперь я сберегу её для тебя, теперь я накормлю тебя, и наполню тебя, и затоплю тебя своим семенем…