— Что она увидела? — спросил канцелярский наблюдатель.

Аскольд даже не повернул головы.

— Запишите: родовая ниша открылась по отклику наследницы.

— Но ее состояние...

— Ее состояние оценивает целительница Берестова, а не вы.

Радана сухо добавила:

— Жива, в сознании, на вопросы отвечать сможет после воды и двух минут без ваших комментариев.

Буревой шагнул к Ратибору и встал так, что тот больше не видел комнату.

— Я засвидетельствую нишу. Вы стойте и дышите в свою книжку.

Я хотела сказать, что уже могу, но Радана сунула мне чашку с водой, и спор пришлось отложить. Вода была холодной, с травяным привкусом. Руки дрожали так сильно, что Аскольд придержал чашку снизу.

Я не отстранилась.

Не потому, что забыла границы. Потому что сейчас его помощь не забирала у меня волю. Просто не давала расплескать воду на платье.

— Что вы видели? — спросил он тихо.

Не при всех. Только для меня.

Я посмотрела на родовую доску, за которой открылась узкая ниша.

— Она позвала меня.

Он понял, о ком я.

— Прежняя Дарина?

— Да.

Сказать вслух это имя по отношению к себе и другой женщине было странно. Но после видения страх отступил. Не исчез полностью, но перестал душить.

Я не украла ее тело.

Она позвала свидетельницу.

Это еще нужно было осознать, пережить, возможно, оплакать. Но самый страшный вопрос получил ответ.

— Она сказала, что уже теряла жизнь, — продолжила я. — Что они резали память, печать и волю. Что она удержала просьбу. Найти Светозара. Не верить приказу. Синий кристалл был в красной партии. Ключ ушел туда, где ложь умеют читать без магии.

Аскольд закрыл глаза на секунду.

— К вам.

— Да.

— Значит, она выбрала вас не случайно.

— Видимо, нет.

— Почему именно вы?

Я криво улыбнулась.

— Потому что в моем мире я умела видеть поддельные документы. И потому что кто-то принес ключ в дело, которым я занималась. Или подстроил, чтобы оно попало ко мне.

— Кто-то из этого мира?

— Не знаю. Но люди, которые пришли меня убить, знали мое имя. И хотели забрать документы.

Аскольд выпрямился.

Взгляд стал таким, каким он смотрел на Северный маяк после синей пыли.

— Значит, Кленецкий мог тянуть руку дальше, чем мы думали.

— Или ключ сам нашел дорогу. Но это уже не просто дело о разводе.

— Оно никогда им не было.

Я посмотрела на него.

Он сказал это спокойно, но в голосе было что-то новое. Вина, да. Но не парализующая. Та, которая заставляет двигаться.

Радана открыла нишу полностью.

Внутри действительно лежали три вещи: костяная пластина, сложенный лист и маленькая заколка с синим камнем. Я знала их до того, как увидела. Родовая память оставила образ слишком четким.

— Ничего не трогать без описи, — сказал Ратибор с порога.

— Поздно спохватились, — буркнул Буревой. — Но мысль правильная.

Милорадов писарь, которого отправили с нами от дома Воронцов, аккуратно записал положение вещей. Потом Буревой вслух описал каждую: пластина длиной в ладонь, материал кость или старый рог, на поверхности семь зарубок; лист сложен вчетверо, внешняя сторона без печати; заколка серебряная, детская, камень синий.

Когда мне разрешили подойти, я сначала взяла не лист, а заколку.

Синий камень оказался не кристаллом маяка. Обычный полудрагоценный, чуть мутный, теплый от моей руки. Тело узнало его сразу.

Дарине было семь. Отец подарил заколку после первого самостоятельного чтения родовой грамоты. Светозар тогда обиделся, что ему дали только деревянного коня, и вечером спрятал заколку в кухонной муке.

Я видела это как короткую вспышку: смех, белую муку на детских руках, сердитое лицо маленького мальчика.

Светозар.

Живой. Упрямый. Не предатель.

Я сжала заколку.

— Это личная вещь. Не улика.

Ратибор сразу сказал:

— Все найденное в родовой нише подлежит описи.

— Описи — да. Изъятию — нет. Заколка остается при мне.

— Канцелярия может возразить.

Буревой повернулся к нему.

— Канцелярия может написать возражение на отдельном листе и засунуть его в отдельную папку. Заколку у женщины отбирать не будете.

Ратибор побледнел от возмущения, но промолчал.

Я взяла костяную пластину.

На ней были не зарубки. Знаки. Очень старые, почти стертые. Один из них напоминал нижний склад Северного маяка, если смотреть сверху. Второй — крыло Ладожских. Третий — знак воды. Остальные я не понимала.

Аскольд смотрел через мое плечо, но не касался.

— Что это?

— Думаю, указатель.

— Куда?

Пластина нагрелась в пальцах, и на мгновение зарубки проступили синим светом.

Я увидела озеро подо льдом.

Старый ход.

Каменную дверь.

И мальчишеский голос, сорванный от боли:

“Дара, я не бежал. Я видел, кто менял ящики”.

Я резко вдохнула.

— Светозар был здесь после маяка.

Евсей перекрестился по-местному — двумя пальцами по запястью.

— Живой?

— Не знаю. Но он оставил след. Или Дарина спрятала его след.

Я развернула сложенный лист.

Почерк был другим. Не прежней Дарины. Более резкий, крупный, с нажимом.

“Сестра, если ты читаешь, значит, Кленецкий уже добрался до тебя. Я не предатель. Жарин привез синие ящики под красной описью. Смотритель понял поздно. Я видел, как после пожара человек канцелярии вернулся к нижнему складу. Меня увезли не на юг. Ищи там, где отец учил нас слушать лед”.

Ниже было одно слово:

“Ладога”.

Я не сразу поняла, что лист дрожит у меня в руках.

Аскольд прочитал вместе со мной.

Его лицо стало совершенно неподвижным.

— Это письмо Светозара.

— Вы знаете его почерк?

— Видел в деле. Образцы писем, где он якобы просит убежища на юге.

— И?

— Этот почерк похож. Но там он был ровнее.

— Значит, письма с юга могли быть переписаны или составлены по образцу.

— Да.

Ратибор резко сказал:

— Письмо без заверения не имеет силы доказательства.

Я повернулась к нему.

— Зато имеет направление поиска.

— Оно могло быть написано кем угодно.

— Тогда вы не будете возражать против проверки почерка, бумаги, чернил и следов родовой ниши.

Он сжал губы.

— Я только фиксирую процесс.

— Вот и фиксируйте: представитель канцелярии пытается заранее обесценить найденное письмо.

— Это неправда.

— Тогда запишите вашу точную фразу.

Буревой одобрительно хмыкнул.

Аскольд взял у меня письмо только после моего кивка. Прочитал еще раз, медленно, будто каждое слово было не чернилами, а звеном цепи, которую он раньше не видел.

— “Где отец учил нас слушать лед”, — повторил он. — Что это значит?

Евсей ответил раньше меня:

— Старый ладожский спуск к озеру. Господин Яромир детей туда водил. Лед слушать учил, трещины понимать. Не место для чужих. Там под берегом старые ходы. Еще с договорных времен.

— Ходы куда?

— К воде. К нижним кладовым. Может, дальше. Я туда не ходил с тех пор, как спина сдала.

Я посмотрела на костяную пластину.

Ладога.

Не просто озеро. Не просто родовое имя. Место подо льдом, где мог быть спрятан Светозар или доказательства того, что он видел.

Радана коснулась моей руки.

— Сейчас туда идти нельзя.

— Почему?

— Потому что вы только что пережили родовую память, дорога под лед опасна, а в доме есть канцелярский наблюдатель, который очень хочет понять, куда мы смотрим.

Ратибор возмущенно поднял голову.

— Я слышу.

— На это и расчет, — сказала Радана.

Буревой подошел к порогу родовой комнаты.

— Осмотр ниши закончен. Все предметы внесены в опись. Письмо и пластина остаются при госпоже Воронец до возвращения в дом Воронцов под моей личной печатью. Заколка — личная родовая вещь, не изымается.

— Вы превышаете полномочия, князь, — сказал Ратибор.

— Я в своем возрасте превышаю только порог, когда есть перила.