Дверь открылась.

А я едва не упала.

Аскольд оказался рядом сразу, но остановился за полшага, не касаясь.

— Дарина?

— Видение, — сказала я, стараясь дышать ровно. — Или память. Не знаю.

Радана взяла меня за локоть уже без церемоний и проверила пульс.

— Можете идти?

— Да.

— Это становится вашим любимым неточным ответом.

— Пока работает.

Родовая комната была меньше, чем я ожидала.

Не зал с сокровищами, не тайник с золотом, не пыльная кладовая. Комната с высоким узким окном, длинным столом, двумя шкафами, полками с книгами и стеной, на которой висели родовые знаки. Здесь не было богатства напоказ. Все вещи выглядели нужными: книги в кожаных переплетах, металлические футляры для грамот, старые печати, чаши для клятв, несколько перстней под стеклом.

В центре стола стояла пустая подставка.

Пыль вокруг нее лежала ровно, а на самой подставке — чистое пятно.

Что-то забрали.

Недавно или давно — надо было смотреть.

Ратибор сразу вошел следом, но остановился на пороге, будто невидимая граница не пустила дальше.

— Что за препятствие? — возмутился он.

Евсей довольно сказал:

— Дом не велел.

— Я представитель канцелярии.

— Дом неграмотный. Ваших бумаг не читал.

Буревой не сдержался и расхохотался так, что даже один из стражников отвернулся к стене.

Аскольд вошел последним. Его пропустило, но я заметила: знак на стене потемнел, когда он пересек порог. Не враждебно. Осторожно.

— Воронцов дом принимает как свидетеля брака, — сказала Радана, наблюдая за реакцией. — Но не как хозяина.

— Меня это устраивает, — ответил Аскольд.

Ратибор остался у порога, злой и бесполезный. Писарь совета сел на маленькую скамью снаружи и начал записывать под диктовку Буревого.

Я подошла к пустой подставке.

— Здесь лежал малый ключ?

Евсей прищурился.

— Не знаю. Меня сюда не пускали без господ. Но место почетное. Для ключа похоже.

Я наклонилась. На чистом пятне пыль отсутствовала не полностью. Была тонкая серая кайма, как след от предмета, долго лежавшего на одном месте. Круглая форма, но с выступом. Кольцо.

— Его забрали до последнего визита Дарины, — сказала я.

Аскольд подошел ближе.

— Почему?

— На подставке нет свежего чистого следа от снятия. Пыль успела лечь после того, как предмет убрали. Но вот здесь, — я показала на край стола, — свежая царапина. Кто-то двигал подставку позже, уже без кольца. Возможно, искал тайник под ней.

Радана осмотрела подставку иглой.

— След родовой силы старый. Но есть внешний закрепитель. Канцелярский.

Ратибор у двери сразу сказал:

— Канцелярия имела право проводить опись.

— Опись не требует двигать родовые подставки в закрытой комнате, куда дом вас даже сейчас не пустил, — ответила я.

Он покраснел.

Я обошла стол и открыла первый шкаф. Внутри лежали футляры с грамотами. Часть на месте, часть снята. На пустых полках стояли маленькие деревянные метки: предмет изъят, номер описи, дата.

— Кто проводил изъятие? — спросила я.

Ратибор заглянул в свою книжицу.

— Представитель канцелярии Миронег Глебов под надзором управляющей.

— Дата?

Он назвал день.

Я повернулась к Аскольду.

— Это до или после второго визита Кленецкого ко мне?

— После, — ответил он сразу. — На следующий день.

Значит, прежняя Дарина приезжала сюда одна, вошла в родовую комнату, что-то сделала или увидела. Через день приехали люди Кленецкого. После этого ее состояние ухудшилось. Потом канцелярский лекарь, удержание печати, провалы памяти.

Она успела что-то спрятать.

Или отправить.

Я посмотрела на пустую подставку.

Ключ уже был не здесь. Возможно, она отправила его в мой мир именно в тот день. Но как? И зачем меня?

На стене за столом висела большая родовая доска. На ней — несколько поколений Ладожских, вырезанные имена, тонкие серебряные линии между ними. Я подошла ближе.

Яромир Ладожский.

Ниже: Дарина Яровна. Светозар Ярович.

Имя Светозара не было перечеркнуто.

Не изгнано. Не признано предательским. Родовая доска его держала.

— Если человек предает род, что происходит с именем? — спросила я.

Евсей ответил тихо:

— Темнеет. Иногда трескается.

— А у Светозара?

— Светится, когда госпожа рядом.

Я не сразу поняла смысл.

Потом серебряная линия под именем Светозара дрогнула.

Слабо. Почти незаметно. Но дрогнула.

— Он жив, — сказала я.

Радана подошла к доске.

— Родовая линия не всегда доказывает жизнь. Иногда держит долг памяти.

— Нет. Смотрите. Линия не ровная. Она тянется куда-то.

Я подняла руку, не касаясь, и провела вдоль серебряной нити. Она уходила от имени Светозара вниз, дальше, за край доски, где резьба заканчивалась.

— Там стена, — сказал Буревой из-за порога.

— Не только.

Я постучала по панели под доской. Звук был глухой. Потом ниже. Там дерево ответило иначе.

Аскольд подошел, провел пальцами по шву.

— Скрытая ниша.

— Дом откроет? — спросила Радана.

Я приложила запястье к нижнему краю доски.

На этот раз боль была резче.

Не отторжение. Скорее требование. Дом не хотел просто показывать. Он хотел цену: кровь, память, признание.

Перед глазами снова мелькнула прежняя Дарина.

Она стояла здесь, в этой комнате, держала в руке темное кольцо и плакала беззвучно. На столе лежала раскрытая грамота с синими следами кристальной пыли. Где-то внизу стучали в дверь.

“Я не успею”, — сказала она.

Голос был ее. И мой.

“Тогда успеет другая”.

Я увидела, как она сжимает кольцо, прижимает к печати на запястье и шепчет слова, которых не понимала, но тело помнило. Родовая доска вспыхивает. Серебряная линия Светозара тянется не к смерти, а к тайнику.

Потом — боль.

Серый пепел в венах.

Чужая рука держит ее за подбородок.

Вежливый голос говорит:

“Вы устали, Дарина Яровна. Вы сами попросили забыть”.

Я задыхалась.

— Уберите ее руку, — резко сказал Аскольд.

Кто-то потянул меня назад, но я вцепилась в край доски.

— Нет.

— Дарина, отпустите.

— Не сейчас.

Я уже была не совсем в комнате.

Стена передо мной стала прозрачной от света. Я видела маленькую нишу, спрятанную за панелью. В ней лежала не кольцо. Кольца не было. Там была тонкая костяная пластина, сложенный лист и детская заколка с синим камнем.

Светозарова? Нет. Дарины. Из детства.

Голос прежней Дарины звучал ближе.

“Если ты пришла, значит, я не выжила как должна. Не бойся. Я позвала не вора. Я позвала свидетельницу”.

Я хотела ответить, но не могла.

“Я не отдавала тебе жизнь. Я уже теряла ее. Они резали память, печать, волю. Я удержала только просьбу. Найди Светозара. Не верь приказу. Синий кристалл был в красной партии. Ключ ушел туда, где ложь умеют читать без магии”.

В моем мире.

Ко мне.

Я почувствовала холодный металл кольца в ладони. Свой кабинет. Дождь. Нападение. Потом снова Ладожский дом.

“Ты не украла мое тело”, — сказала она.

И я наконец заплакала.

Не громко. Слезы просто пошли по лицу, пока я стояла перед родовой доской, окруженная людьми, которые видели только мою руку на дереве и свет Ладожской печати.

“Ты ответила на зов”.

Панель щелкнула.

Я отлетела назад, но на этот раз Аскольд поймал меня.

Не удержал в объятиях дольше нужного. Просто не дал удариться о пол и сразу помог сесть на ближайший стул. Но я успела почувствовать жар его рук, запах холодного воздуха и кожи, напряжение в пальцах, которые дрожали совсем немного.

Он был испуган.

Не показывал почти. Но был.

— Дышите, — сказал он.

— Я знаю.

— Сейчас не спорьте.

— Сейчас... не могу.

— Хорошо.

Радана уже была рядом. Проверила зрачки, печать, пульс. Буревой стоял в дверях без улыбки. Ратибор вытянул шею, пытаясь увидеть, что открылось в стене.