— Дарина, стойте.

Я замерла.

Не из послушания даже. В его голосе не было желания спорить. Только опасность.

Он подошел, опустился на одно колено и провел рукой над снегом. Слой белой корки дрогнул, и под ним открылась темная щель.

— Ледяной карман, — сказал он. — Сверху держит наст, под ним пустота до камня. Упадете — сломаете ногу, если повезет.

Я медленно отступила назад по своим следам.

— После можете сказать, что предупреждали.

— После вы можете сказать, что выполнили приказ.

— Не привыкайте.

— Не успею.

Радана за моей спиной тихо пробормотала:

— Удивительная пара людей. Даже карман под снегом используют для брачного спора.

Я решила не отвечать.

Внутрь маяка входили через нижнюю дверь. На ней еще висели две старые печати: одна дома Воронцов, сломанная по краю, другая Высокой канцелярии, новая и слишком чистая для места, где несколько месяцев назад был пожар. Аскольд остановился перед ней.

— Ее ставили после первичного осмотра? — спросила я.

— Да.

— Кто?

— Кленецкий.

— Ваши люди были внутри до канцелярии?

— Смотритель маяка погиб. Дежурная тройка погибла. Мои люди вошли через сутки после пожара, когда буря стихла. К тому времени башню уже опечатали дознаватели канцелярии.

— То есть место трагедии сначала оказалось у них.

— Да.

Он произнес это ровно, но теперь я знала его достаточно, чтобы услышать злость.

Не на меня.

На последовательность, которую он раньше принял как нормальную.

Аскольд сломал канцелярскую печать сам. Тихон записал время и состояние пломбы в дорожный журнал. Милорад был бы доволен. Я тоже отметила: мы не просто входили, мы создавали новую цепочку доказательств.

Внутри башни пахло гарью, каменной сыростью и чем-то металлическим. Огонь давно погас, но запах держался, въевшись в трещины. Нижний зал был круглым. В центре — пустая шахта, уходившая вверх к разрушенной площадке. По стенам тянулись каналы для магического света. В нескольких местах камень оплавился, но неравномерно: одни участки почернели, другие остались почти чистыми.

Я не стала сразу подходить к центру.

Сначала обошла зал по краю.

— Что вы ищете? — спросил Аскольд.

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Честный. Когда осматриваешь место, где уже все решили за тебя, сначала лучше не искать подтверждение версии. Надо дать месту возможность показать нелепость.

— Нелепость?

— Ошибку. То, что не вписывается.

Радана зажгла маленький световой шар, но я попросила держать его ниже. Верхний свет сглаживал следы. Боковой, наоборот, вытаскивал рельеф.

На стене у служебной лестницы я заметила первый странный участок.

Копоть шла вверх от пола, широким пятном, будто здесь горело что-то принесенное снаружи. Но каменные каналы рядом были чистыми. Если пожар шел из кристальной шахты, копоть должна была лечь иначе, через центральный разрыв и вентиляционные щели.

— Где по отчету начался огонь? — спросила я.

Аскольд ответил не по памяти, а вынул из внутреннего кармана заверенную выписку.

— Верхняя камера кристаллов. Перегрузка после неправильной смены. Потом разрыв по световым каналам.

— Тогда почему нижняя дверь обгорела с внутренней стороны сильнее, чем канал рядом?

Он подошел. Не стал спорить сразу. Посмотрел.

— Мог быть обратный выброс.

— Мог. Если бы канал нес огонь вниз. Но канал почти чистый, а копоть у двери толстая. Здесь горело отдельно. После основного события или до него.

Тихон присел рядом с пятном.

— Смоляная смесь?

— Возможно, — сказала я. — То, чем удобно сделать место более убедительным. Все ждут увидеть пожар — им показывают пожар.

Аскольд провел пальцем в перчатке по краю копоти, растер. Черный слой осыпался сухо.

— Это могли не заметить после суток бури.

— Могли. А могли не хотеть замечать.

Он не ответил.

Мы поднялись выше по узкой винтовой лестнице. Две ступени были разрушены, на третьей лед сделал гладкую корку. Здесь Аскольд шел передо мной, проверяя каждый шаг. Я не благодарила, но шла строго по его следам. Это была не покорность. Это был здравый смысл.

Верхняя камера сохранилась наполовину. Одна сторона стены была выбита наружу, и через пролом виднелся замерзший пролив. Ветер входил свободно, нес снег и тонкий звон льда. В центре стояла кристальная рама: черные металлические дуги, треснувшие крепления, пустые гнезда.

Здесь погиб свет.

Я почувствовала это кожей.

Печать на запястье вспыхнула под рукавом, но не больно. Скорее тревожно, как если бы в ней отозвался старый удар.

Радана сразу оказалась рядом.

— Остро?

— Нет. Но она реагирует.

— Это место помнит много силы.

Я подошла к кристальной раме. Аскольд хотел остановить, но я подняла руку.

— Я не трогаю.

— Здесь острые края.

— Я вижу.

— Не все края видно.

— Тогда говорите, где не видно. Не забирайте у меня осмотр.

Он замолчал, потом указал на нижнюю дугу.

— Там трещина под снегом. Не опирайтесь.

— Спасибо.

На этот раз слово вышло легко. Может быть, потому что это была не благодарность за спасение, а признание полезной информации.

Я достала линзу и наклонилась к первому гнезду.

Красные кристаллы должны были оставлять красноватую пыль или след нагрева? Я не знала. Поэтому спросила.

— Чем отличается след красной линии от синей?

Аскольд встал рядом, но не слишком близко.

— Красные кристаллы при перегрузке дают темно-медный налет на держателях. Синие — светлый, почти стеклянный. Но после пожара все могло смешаться.

— Почти стеклянный — это такой?

Я посветила боковым светом на внутренний край гнезда.

В тонкой щели мерцала бледная голубоватая крупка. Ее было мало. Если смотреть сверху, ее легко принять за лед или песок.

Аскольд наклонился ниже.

Его лицо изменилось.

— Да.

— Сколько гнезд было занято по правилам?

— Четыре основных и два резервных.

— А по отчету заменяли четыре красных кристалла из партии КС-17.

— Да.

— Тогда в четырех основных должен быть медный налет. Хотя бы остаточный. Где он?

Он молчал.

Я перешла ко второму гнезду. Там была такая же голубоватая крупка. В третьем ее почти не было, но нижний зажим был поцарапан. В четвертом — опять светлый след.

— Синие стояли здесь не случайно, — сказала я. — Не один осколок попал откуда-то после. Их ставили в рабочие места.

Тихон тихо выругался.

Радана посмотрела на пролом в стене.

— Если маяк горел синим до рассвета, как сказал Степан, люди у границы могли решить, что линия держит.

— Они и решили, — сказал Аскольд.

Я не стала смотреть на него сразу.

Голос у него был пустым. Не безразличным. Просто в нем стало слишком много того, что не помещалось в слова.

— Объясните мне цепочку, — сказала я. — Без военных сокращений.

Он заставил себя говорить.

— Северный маяк держит огонь на ледовом переходе и дает сигнал заставам. Красная линия выдерживает штормовой разрыв. Синяя показывает ровное свечение, но не держит нагрузку. Если поставить синие кристаллы в основные гнезда, при обычной проверке маяк будет выглядеть рабочим. Когда придет разрыв, свет погаснет или поведет людей неверно.

— Кто мог поставить синие кристаллы сюда физически?

— Смотритель, дежурная тройка, мастер интенданта при смене партии, представитель канцелярии при проверке. Без допуска сюда не войти.

— А частное письмо от меня?

— Нет.

— Родовая печать Ладожских?

— Могла подтвердить приказ о допуске, но не заменить людей, ящики и ключи.

— Значит, обвинение против меня прикрывает не сам саботаж, а вход внутрь цепочки. Моим именем открыли одну дверь, но синие кристаллы сюда принес тот, у кого уже были руки в снабжении.

— Жарин.

— Или человек, которого Жарин пропустил.

Аскольд посмотрел на раму.