Ладислава Морозная стояла под навесом, как будто случайно вышла на воздух именно в этот час. Рядом с ней переминалась управляющая, держа в руках сверток бумаг. Ладислава не окликнула нас, но ее взгляд скользнул от дорожной сумки Раданы к моему лицу и задержался на меховой накидке без знаков.

Она поняла, что мы уезжаем не на прогулку.

Аскольд тоже заметил ее, но не остановился.

Я могла пройти мимо. Это было бы разумнее. Но иногда молчание оставляет за другим человеком право придумать вашу слабость.

— Доброе утро, леди Морозная, — сказала я.

Ее улыбка появилась без задержки.

— Доброе, Дарина Яровна. Не ожидала увидеть вас на ногах после вчерашнего недомогания.

Недомогания. Так теперь называли попытку отравления.

— У меня были убедительные причины поправиться быстро.

— Надеюсь, дорога не ухудшит ваше состояние.

— Надежда полезна, когда не мешает фактам.

Она чуть склонила голову.

— Факты часто зависят от того, кто их первым принесет в совет.

Аскольд остановился.

Вот теперь холод стал не погодой.

— Леди Морозная, — сказал он ровно. — Совет уже собирается?

— Представители прибыли ночью. Высокая канцелярия сочла нужным обсудить вчерашний срыв процедуры и состояние госпожи Воронец. Я полагала, вам сообщили.

— Мне не сообщили.

Управляющая побледнела.

Ладислава не посмотрела на нее, но улыбка стала тоньше.

— Вероятно, известие задержалось в общей тревоге.

— Вероятно, — сказал Аскольд. — Передайте совету, что я прибуду после проверки Северного маяка.

— Проверки? — В ее голосе впервые прозвучало настоящее удивление. — Сейчас?

— Сейчас.

— Разумно ли покидать дом, когда Высокая канцелярия уже внутри?

— Разумнее, чем позволять ей решать, какие двери в моем доме открываются без меня.

Она поняла удар.

Я тоже.

Ладислава перевела взгляд на меня.

— Тогда берегите силы, Дарина Яровна. Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

— Значит, я приеду за своими.

Мы пошли дальше.

У ворот Аскольд помог Радане подняться в сани, потом протянул руку мне. Не схватил, не поторопил. Просто предложил опору. Я могла отказаться и забраться сама, но ступень была скользкой, а падать перед Ладиславой было бы слишком щедрым подарком.

Я вложила пальцы в его ладонь.

На секунду запястье стало теплым.

Не больно. Не страшно. Просто знак под кожей отозвался на его близость так уверенно, будто мое тело уже приняло то, что разум отказывался признавать.

Я убрала руку сразу, как только оказалась в санях.

Аскольд сделал вид, что не заметил.

За это я была ему почти благодарна.

Дорога к Северному маяку шла вдоль черного леса и дальше, к замерзшему проливу. Крепость осталась позади быстро: сначала пропали башни, потом синий огонь над воротами, потом и сама стена растворилась в сером снегу. В санях было тесно, но тепло. Радана села напротив меня и сразу велела пить горький настой. Тихон ехал снаружи, рядом с возницей. Аскольд не сел внутрь. Он шел верхом чуть впереди и слева, в поле моего зрения через небольшое окно.

— Он всегда так? — спросила я.

Радана достала из сумки тонкий шерстяной платок и завернула в него склянку.

— Как именно?

— Рядом, но не рядом.

— Генерал? Да. Он любит держать место, откуда успеет приказать, ударить и обвинить себя, если что-то пойдет не так.

— Вы давно его знаете?

— Достаточно, чтобы не путать его с удобным человеком.

— А с хорошим?

Радана посмотрела на меня внимательно.

— Хорошие люди иногда делают страшно плохие вещи, когда считают себя правыми. Плохие иногда полезны, пока боятся наказания. Я целительница, Дарина Яровна. Я давно перестала делить людей на красивые полки.

— А меня?

— Вас пока некуда ставить. Вы меняете полки быстрее, чем я успеваю подписывать.

Я усмехнулась, но тут же поморщилась: слабая боль от запястья поднялась к локтю.

Радана заметила.

— Печать?

— Немного.

Она пересела ближе, взяла мою руку, проверила знак через ткань. Действовала быстро и уверенно, без лишней осторожности.

— После вчерашнего она будет реагировать на сильные места. Маяк — сильное место. Не пугайтесь каждого отклика, но говорите, если боль станет острой.

— Хорошо.

— И не скрывайте слабость из гордости. Слабость, которую признают вовремя, не становится чужим оружием.

Я посмотрела в окно, где рядом с санями двигалась темная фигура Аскольда.

— А если ее уже сделали оружием?

— Тогда забирайте обратно.

Просто. Почти грубо. Очень по-радановски.

Я допила настой и заставила себя сосредоточиться не на теле, а на деле. Пока мы ехали, я мысленно раскладывала найденное: подложная печать в архивном журнале, пропавшая копия приказа, правка в поставочной книге, синий осколок у Степана, исчезновение Жарина, оговорка Ладиславы. Все это сходилось у Северного маяка, но пока не давало ответа на главный вопрос.

Почему именно прежняя Дарина?

Ее печать использовали. Ее имя поставили под приказ. Ее хотели вывести из дома через развод и лишить родовых вещей. Значит, она была не случайной удобной жертвой. В ней или в Ладожских было что-то нужное.

Ключ.

Слово всплыло из последствий развода.

Родовой ключ Ладожских.

Я еще не знала, что он открывал, но кто-то явно считал его ценнее девяти жизней.

Через час лес стал редеть. Ветер усилился. Снег больше не падал сверху, а летел сбоку, мелкий, колючий. Сани повернули на узкую дорогу между низкими каменными столбами. На каждом был выбит знак Северного крыла, но часть знаков почернела от гари.

— Мы близко, — сказала Радана.

Я и сама поняла.

Запястье нагрелось так, будто под тканью лежал маленький уголь. Серебряная печать не светилась, но пульсировала в такт движению саней. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становилось странное чувство: не страх, не чужая память, а напряжение перед местом, где ложь слишком долго лежала поверх смерти.

Сани остановились у каменной гряды.

Дальше дороги почти не было. Только наст, ледяные выступы и разрушенная башня на краю пролива.

Северный маяк оказался ниже, чем я представляла, но от этого не менее страшным. Черная каменная башня стояла на выступе скалы, уходившей в замерзшую воду. Верхняя часть была разрушена: одна сторона обвалилась, зубцы сгорели, в стене зиял пролом. На снегу вокруг торчали обугленные балки. Красные охранные ленты уже почти занесло, но они все еще отмечали границу осмотра.

Перед входом в башню стояли девять деревянных столбиков.

На каждом имя.

Не могилы. Наверное, тела похоронили в другом месте. Но здесь оставили метки, чтобы место не стало просто объектом в деле.

Я подошла к ним медленно.

Радана хотела сказать что-то, но Аскольд остановил ее жестом.

Имена были выжжены неровно, будто их писали на ветру.

Егорий Станов. Связник.

Я остановилась у этого столбика.

Малуша сказала, что мертвым все равно, кто писал приказ. Может быть, она была права. Но живым, которые ставили эти столбики, было не все равно, иначе они не пришли бы сюда в холод и не вырезали бы каждое имя руками.

— Кто поставил? — спросила я.

Аскольд снял перчатку, провел пальцами по верхушке ближайшего столбика, где снег успел намерзнуть коркой.

— Люди Северного крыла. Без приказа.

— Вы знали?

— Да.

— И не сняли?

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

Я не сразу ответила.

В моем мире начальство часто убирало неудобные следы боли, чтобы не портить официальную картину. Здесь он оставил. Или не посмел тронуть. В любом случае это было важно.

— Хорошо, — сказала я.

Он ничего не ответил, но, кажется, понял, что это не похвала, а факт, который я поставила в свою внутреннюю опись.

К башне мы шли осторожно. Тихон с двумя стражниками проверял снег длинными металлическими щупами. Аскольд шел впереди, выбирая путь. В какой-то момент я свернула чуть правее, заметив более ровный участок, но его голос остановил меня сразу: