Он не отвел взгляда.

— Да.

Ответ был жестким. Неприятным. Честным.

Я сжала пальцы на подлокотнике.

— Вы могли сказать мягче.

— Мог. Но вы просите факты.

— Факты иногда режут.

— Я знаю.

— Нет. Думаю, вы только начинаете.

Он принял и это.

Я вдруг поняла, что меня злит не только прошлое. Меня злит его нынешняя готовность отвечать без защиты. Потому что с человеком, который постоянно оправдывается, легко. Его можно ненавидеть чисто. А с тем, кто говорит “да, я сделал”, приходится думать, что делать дальше.

— Почему вы поверили бумагам? — спросила я. — Не общими словами. Не “были доказательства”. Почему именно вы поверили?

Он подошел к камину, остановился у огня.

— Потому что к тому моменту вы три месяца лгали мне.

Сердце дернулось.

— О чем?

— О Светозаре. О встречах с людьми Кленецкого. О письмах из дома Ладожских. О страхе.

— О страхе?

— Вы говорили, что все в порядке. А потом я находил следы канцелярских допусков, записки без подписи, пустые флаконы лекарей. Я спрашивал, вы молчали или обвиняли меня в недоверии. Я видел не женщину, которую загнали, а женщину, которая что-то прячет.

— И вы решили, что прячет преступление.

— Да.

— А не то, что ее запугали?

Он долго смотрел на огонь.

— Я привык, что в моем доме боятся меня, но не чужих.

Это было сказано тихо. И страшно.

— Тогда ваш дом хуже, чем вы думаете.

— Теперь знаю.

— А раньше?

— Раньше считал, что страх перед приказом лучше хаоса.

— И?

Он повернулся ко мне.

— И ошибался.

Я не знала, что ответить.

Он не просил простить. Не просил понять. Не складывал передо мной красивую версию себя. Просто стоял у камина, высокий, сильный, с серыми глазами и слишком тяжелым спокойствием, и признавал вещи, которые многие мужчины в моем мире не признали бы даже под протокол.

Это не отменяло вреда.

Но меняло будущее.

— Я не она, — сказала я.

Слова вышли сами.

Аскольд не спросил сразу. Не сделал вид, что не понял. Просто посмотрел внимательнее.

— Я вижу.

Горло сжалось.

Опасно. Очень опасно.

Я могла отступить в ложь. Сказать, что имела в виду болезнь, память, перемены. Но сегодня слишком много держалось на точности.

— Я не могу сейчас объяснить все, — сказала я. — Не потому, что хочу обмануть. Потому что сама не понимаю до конца. Но я помню вещи, которых, возможно, не должна помнить. Умею то, чему прежняя Дарина, судя по реакции всех вокруг, не училась. И при этом я не знаю того, что знала она.

Аскольд молчал.

Я заставила себя договорить:

— Если это делает меня угрозой, скажите прямо.

— Это делает вас вопросом.

— Вы опасны, когда у вас вопросы.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Но вопрос не равен врагу.

Запястье снова стало теплым.

Я опустила глаза на знак, злясь на эту реакцию. Он не имел права помогать мне чувствовать чужие слова глубже, чем я решила.

— Не думайте, что истинный отклик что-то между нами решает.

— Не думаю.

— И не называйте меня своей истинной.

— Не назову.

— Даже если совет начнет давить?

— Особенно если совет начнет давить.

Я подняла взгляд.

— Вы понимаете, что вам придется идти против канцелярии, совета, Морозных и, возможно, части собственного дома?

— Да.

— Ради женщины, которую вы вчера считали виновной?

— Ради правды, которую я вчера не стал искать достаточно глубоко.

Ответ был почти правильным.

Почти — потому что в нем не было меня как причины. И это неожиданно оказалось легче принять. Я не хотела быть его внезапным смыслом. Не хотела, чтобы мужчина, едва признавший ошибку, начал клясться в судьбе. Правда была надежнее. Ее можно проверять.

В дверь постучали.

Аскольд сразу обернулся.

— Войдите.

Тихон появился на пороге. Плащ у него был в снегу, на сапогах — мокрые пятна. Значит, он только что с улицы.

— Генерал. Степана нашли.

Я выпрямилась.

— Жив?

Тихон посмотрел сначала на Аскольда, потом на меня.

— Жив, госпожа. Пока. Его нашли у старого выхода к нижним складам. Он без памяти, но Радана успеет.

Целительница, как будто ждала именно этих слов, вошла из соседней комнаты с футляром в руке.

— Где он?

— В караульной лечебне.

— Ведите.

Аскольд сделал шаг к двери, но я поднялась следом.

— Я иду.

— Нет.

— Генерал.

— Вы были отравлены меньше часа назад.

— А Степан мог видеть того, кто принес флакон.

— Вы не целительница.

— Зато я могу услышать то, что для вас покажется бредом. Человек без памяти иногда цепляется за мелочи.

Радана посмотрела на меня оценивающе.

— До лечебни дойдете?

— Дойду.

— Если упадете, я лично велю генералу отнести вас обратно и не буду спрашивать вашего согласия, потому что вы будете без сознания.

— Справедливо.

Аскольд явно хотел возразить, но Радана уже вышла в коридор. Я пошла за ней, держась ровнее, чем чувствовала. Генерал оказался рядом не сразу. Он шел на полшага позади и чуть слева, так, чтобы не касаться, но успеть подхватить.

Я это заметила.

Не поблагодарила.

Но заметила.

Караульная лечебня находилась в нижнем крыле, ближе к двору. Пока мы шли, дом открывался с другой стороны: не парадной и не архивной, а живой. Здесь пахло мокрыми плащами, металлом, дымом, лекарственными травами. Стражники у стен смотрели на нас напряженно. После попытки отравления каждый, наверное, понимал: подозрение могло лечь на любого.

Степан лежал на узкой койке. Молодой, светловолосый, с разбитой губой и серой кожей. Руки привязаны не грубо, но крепко. У горла — след от магической петли или ошейника, тонкая красная полоса.

Радана сразу склонилась над ним.

— Кто его нашел?

— Двое из внешней стражи, — ответил Тихон. — Он был под снегом у старого выхода. При нем вот это.

Он протянул Аскольду кожаный мешочек.

Генерал высыпал содержимое на стол: медная монета, обломок восковой пломбы, короткая костяная пластина с номером и маленький синий осколок.

Я подошла ближе.

Синий.

Не стекло. Не камень. Кристалл. Маленький, с неровным краем и тусклым внутренним свечением.

Аскольд взял его щипцами. Лицо у него стало жестче.

— Учебный кристалл.

Радана, не отрываясь от Степана, сказала:

— Не трогать руками.

— Я понял.

Я смотрела на осколок и вспоминала дневник.

“Синий кристалл”.

Ладислава сказала о синих оттенках.

Поставочную книгу правили с “синих учебных” на “красную линию”.

А теперь синий осколок оказался у караульного, через которого мне попытались передать отравленный флакон.

Слишком много синего для слуха.

Степан застонал.

Радана положила ладонь ему на лоб.

— Тише. Не дергайтесь. Вы в доме Воронцов.

Он открыл глаза. Взгляд был мутный, испуганный. Он увидел Аскольда и попытался подняться, но ремни удержали.

— Генерал...

— Лежи, — сказал Аскольд. — Кто дал тебе поднос?

Степан задышал чаще.

— Я... не помню.

— Кто приказал уйти с поста?

— Я не...

Его взгляд скользнул по комнате и вдруг остановился на мне. В глазах появилась не ненависть. Ужас.

— Госпожа, — прошептал он.

— Степан, — сказала я спокойно. — Я не буду вас обвинять. Скажите, что помните.

Он сглотнул. На шее красная полоса стала ярче.

— Снег. Нижний выход. Человек без лица.

— В маске?

— Нет. Я видел... а потом не видел. Как будто лицо стерли.

Радана тихо выругалась.

— Память резали.

— Что еще? — спросила я.

Степан зажмурился.

— Он сказал: печать вернет ее на место.

Аскольд стал совершенно неподвижен.

— Кто сказал?

— Не помню.

— Мужчина? Женщина?

— Мужчина. Голос... вежливый.

Вежливый.

У меня внутри все похолодело. Не доказательство. Но слово слишком хорошо подходило к образу Кленецкого, который уже начал складываться: мягкий голос, правильные распоряжения, чужие руки.