— Белозар?

— Он из канцелярии и сейчас не лучший выбор.

— Тогда вы.

Радана прищурилась.

— Я целительница, не правник.

— Вы лечили госпожу Воронец после попытки удержания печати. Ваше свидетельство важно.

— Согласна. Но я бы добавила Бориславу.

Аскольд посмотрел на меня.

— Решать вам.

Я не ожидала этого. Маленькая пауза получилась слишком заметной.

— Бориславу, — сказала я. — Она слышала достаточно, чтобы понимать цену молчанию.

Аскольд кивнул и отправил стражника за Милорадом и Бориславой.

Пока их ждали, в комнате стало странно тихо. Не пусто, а осторожно. Радана проверяла мои зрачки и пульс, Аскольд стоял у стола с незавершенным распоряжением, а я пыталась привыкнуть к мысли, что мое тело может реагировать на его присутствие не только страхом прежней Дарины.

Запястье теплело, когда он был рядом.

Я ненавидела это.

Не его даже. Сам факт. Мне не хватало опоры в себе, а мир подсовывал опору в мужчине, которому я не могла доверять.

— Это можно убрать? — спросила я у Раданы.

— Что именно?

— Истинный отклик.

Она поняла не сразу, а потом ее лицо стало серьезнее.

— Полностью — нет. Ослабить — можно. Искажать — опасно. Насильно рвать — еще опаснее, особенно после того, что с вами уже делали.

— То есть я должна жить с этим?

— Вы и раньше жили. Просто не знали.

— Замечательное утешение.

— Я не утешаю. Утешения редко лечат.

Аскольд тихо сказал:

— Я могу держаться дальше.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Ваша печать реагирует на расстояние. Я могу выходить из комнаты, когда мое присутствие мешает.

Мне захотелось ответить резко, что не надо делать из себя жертву. Но он сказал это без обиды. Как практическое предложение. Мне снова стало неуютно от того, что он иногда умел выбирать правильные слова.

— Ваше отсутствие не решит проблему, — сказала я.

— А присутствие?

— Тоже.

— Тогда что решит?

— Правда.

Он посмотрел на меня так, будто этот ответ совпал с его собственным.

— Значит, продолжим искать.

Дверь открылась после короткого стука. Милорад вошел первым, уже с дорожной папкой под мышкой. За ним — Борислава. Девушка была бледная, глаза красные, но она держалась. Увидев меня в кресле, она чуть заметно выдохнула.

— Я жива, — сказала я прежде, чем она успела спросить.

— Вижу, госпожа.

— И это не твоя вина.

Борислава кивнула слишком быстро. Не поверила. Но услышала.

Милорад прочитал распоряжение внимательно. Один раз молча, второй — вслух. На фразе о брачной близости Борислава покраснела, Радана осталась невозмутимой, а Аскольд смотрел в окно, будто речь шла о поставках угля.

Мне тоже было неловко.

Но неловкость лучше молчания, которым потом кто-то воспользуется.

— Формулировка крепкая, — сказал Милорад. — Я бы добавил право госпожи Воронец требовать отдельного свидетеля при любом разговоре о брачном статусе, разводе, истинном отклике и родовой печати.

— Добавьте, — сказал Аскольд.

— И срок действия: до окончания пересмотра дела или до добровольного письменного решения госпожи, подтвержденного ее печатью после осмотра целительницы.

Я посмотрела на правника.

— Вы всегда такой полезный?

— Нет, госпожа. Обычно я еще язвительнее.

Борислава вдруг тихо фыркнула, потом испугалась собственного звука.

Даже Аскольд посмотрел на Милорада с чем-то похожим на усталое осуждение.

Правник невозмутимо взял перо и внес правки. После этого распоряжение подписал Аскольд. Потом Милорад как правник дома. Радана поставила целительский знак. Борислава долго держала перо, прежде чем вывести свое имя неровными буквами.

Я смотрела на ее подпись и думала: иногда свидетель важен не потому, что стоит высоко. А потому, что видел правду до того, как ее стали оформлять красиво.

Последней должна была подписать я.

— Это не обязательство оставаться женой? — спросила я.

Милорад ответил сразу:

— Нет. Это подтверждение, что вы ознакомлены с распоряжением, которое ограничивает права дома по отношению к вам и сохраняет вашу личную волю.

— Переведите на совсем простой язык.

— Генерал письменно запретил себе и всем остальным использовать брак и истинный отклик как повод заставить вас делать то, чего вы не хотите.

— Вот так и надо было написать.

— Право редко переживает такую ясность, госпожа.

Я подписала.

В этот раз рука дрожала меньше.

Серебряный знак на запястье нагрелся, но не вспыхнул. На бумаге рядом с моей подписью проявился бледный контур Ладожской печати. Не алый, не навязанный, не идеально гладкий. Живой. С небольшой неровностью у верхней дуги, с тонким расхождением в крыле.

Я вдруг почувствовала не гордость даже. Облегчение.

Моя печать могла говорить моим голосом.

Пока еще могла.

Аскольд смотрел на оттиск с выражением, которое я не сразу поняла. Там была не радость. Не победа. Скорее тяжелое осознание того, сколько раз такой живой знак могли заменить красивой подделкой, а он не увидел.

Милорад забрал распоряжение.

— Я сделаю три заверенные копии. Одна останется у госпожи Воронец, одна у генерала, одна в закрытом сейфе дома.

— Не в архиве? — спросила я.

— После сегодняшнего? Нет. В сейфе, который открывается не печатью, а ключом и живым голосом двух человек.

— Так можно было?

Милорад посмотрел на Аскольда.

— В доме Воронцов много полезных вещей, которыми редко пользуются, потому что доверять печатям быстрее.

Аскольд принял и этот укол молча.

Когда Милорад ушел, Борислава задержалась у двери.

— Госпожа, можно мне остаться сегодня рядом?

— Тебе опасно.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Тот, кто подменил флакон, знал, что ты его принесешь. Тебя могут обвинить, запугать или использовать снова.

Она побледнела, но не отступила.

— Если я уйду, они скажут, что я испугалась. А я правда испугалась, госпожа. Но уходить не хочу.

Я смотрела на нее и видела совсем молодую женщину, которая дрожит, но стоит. В другом мире я часто встречала таких свидетелей. Они приходили в суд с трясущимися руками и говорили правду тише, чем нужно. Но говорили.

— Тогда останешься не в комнате, — сказала я. — В соседней. Под охраной. Если что-то услышишь — сразу зовешь Тихона или Радану. Не меня.

— Но...

— Это не просьба о верности. Это правило безопасности.

Борислава кивнула.

— Да, госпожа.

Радана увела ее, чтобы дать успокоительный отвар, и мы с Аскольдом впервые за вечер остались почти одни. За открытой дверью стояли стражники, но они были далеко для разговора и слишком близко для глупостей. Хорошее расстояние.

Я устала настолько, что даже злиться было трудно.

Аскольд не сел. Он вообще редко садился в моем присутствии, если не считать кабинета. Наверное, привык держать пространство стоя. Или не хотел выглядеть спокойнее, чем имел право.

— Вы давно знали о Ладиславе? — спросила я.

Он не ожидал этого вопроса.

— О чем именно?

— О том, что ее готовили на мое место.

Его лицо стало закрытым.

— После Северного маяка совет предлагал мне расторгнуть брак и заключить новый союз с Морозными. Это укрепило бы Северное крыло перед разбирательством.

— Очень деловой подход к чужой жизни.

— Да.

— Вы согласились?

— Нет.

Я внимательно посмотрела на него.

— Но разводную грамоту подготовили.

— Развод с вами — да. Брак с Ладиславой — нет.

— Почему?

Он ответил не сразу.

За окном снег бил в стекло мягко и настойчиво. Где-то вдалеке закрывались ворота, слышался низкий голос Тихона, потом снова тишина.

— Потому что я не хотел нового брака, — сказал Аскольд. — И потому что дом, который нужно удерживать чужой женщиной вместо правды, уже слабее, чем кажется.

— А меня вы хотели выгнать вместо правды?