Не сразу до меня дошло, о чем он. А когда дошло, мне стало холодно.

— Нет.

Я прекрасно понимал механику работы с Духом. Невозможно было накачать другого человека своим Духом, иначе никто бы не мучился с прорывами и профессора Академии за пару месяцев всех студентов подняли бы на Круги.

Чтобы реально реализовать то, что предлагал Симонов, он должен был не просто влить в мое тело тот Дух, что скапливался в его организме, а перенести часть своей базы — корня его силы. И самым легким последствием была бы серьезная просадка по силе, а еще…

— Послушай, прежде чем отказываться. — Он говорил спокойно, как говорил всегда, когда объяснял практику. — Ты примешь его, выжжешь белым пламенем все мое и вольешь в Искру уже чистым, своим. Этого хватит, чтобы поднять ее на пик. С запасом. Я потеряю часть силы — да. Но не более того. У нас слишком большая разница в силе, чтобы, поднимая тебя, я лишился слишком многого.

— Все равно нет, — сказал я и встал. — Думаете, я не понимаю, что потерей части базы вы сократите свою жизнь?

Симонов смотрел на меня снизу вверх, со своего табурета, большой, тяжелый и спокойный. И в спокойствии этом было что-то, чего я не мог перешибить.

— Сядь, — сказал он. — Сядь и слушай не перебивая.

Я послушался.

— Мне полтора века, Саша, я дальше не прорвусь. Я свое отжил и отбоялся, я уже не тот, кто рвется вверх, а тот, кто пишет на подоконнике свою книжечку и ходит за селедкой. Вся та сила, которую держу в себе, мне ни к чему. Я с ней в нору забился и сижу, и так и помру в норе. И сила помрет со мной, никому не послужив. А у тебя впереди дорога, какой у меня даже в теории не могло быть. Ты молодой, ты идешь вверх, и тебе этой силы не хватает всего на один шаг. Так позволь мне сделать этот шаг за тебя. Позволь старику отдать то, что ему все равно некуда деть. Это не жертва. Это я свое наконец пускаю в дело. Понимаешь разницу?

Я молчал. Возразить было что, но я смотрел в его старое спокойное лицо и понимал: любое мое возражение он отведет, потому что уже все решил. Разумеется, он не смог бы меня заставить. Но я понимал еще, что отказом не пощажу его, а обижу: отниму то единственное, чем он еще мог распорядиться по своей воле.

А еще думал о словах про нору. Большую часть жизни человек прятался, бежал, лишь бы уцелеть, и вся его огромная сила за эти полтора века не сделала ровным счетом ничего. Он держал ее в себе, как скупец держит золото в подполе, не тратя и не радуясь. И вот ему выпало наконец разжать кулак, по своей воле вложив это золото в того, в кого он верил.

— Позволь мне так поступить, — сказал он тихо.

— Хорошо, — сказал я, а горло перехватило.

Делать решили сразу, тянуть было незачем. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки ладони — сухие и тяжелые, знакомые. Только в этот раз он не считывал, а отдавал.

Его Дух пошел в меня широким ровным потоком, настоянным за полтора века. Входил под кожу, разливался, и был он чужой — насквозь чужой, пропитанный самим Симоновым, его силой, долгой жизнью и природой, которую тело мое распознавало как не свою и норовило оттолкнуть.

В этом Духе было что-то от самого старика: та же ровность, та же тяжелая основательность, то же терпение. Я будто на миг прикоснулся к тому, чем он был внутри, к настоящему Симонову, какого он не показывал никому.

И этого настоящего Симонова мне предстояло сейчас выжечь дотла, чтобы взять его силу себе. Внутри дрогнуло от одной этой мысли, и я заставил себя не думать, а делать.

Поднял белое пламя тихо, не выпуская наружу ни искры, и повел этим пламенем по чужому Духу, выжигая из него все чужое, всю его метку. Дух очищался, делался чистой силой без лица, и эту чистую силу я вел дальше — в грудь, к искре.

Искра приняла ее жадно, как пересохшая земля принимает воду, вспыхнула и налилась. Я почувствовал, как она идет вверх, легко, без малейших усилий делая тот последний шаг, которого ей не хватало два месяца. Пик Сердца. Искра встала на пик.

Симонов отнял руки, и я обернулся. Он осел на свой табурет, разом постаревший, серый, и его огромные руки тяжело лежали на коленях.

В духовном зрении то ровное и плотное, что я столько раз тянулся прочесть и не мог, стало тоньше, реже. Он улыбнулся мне через силу, одними уголками рта.

— Иди, — сказал он. — Иди к себе и прорывайся. Я тебе там не помощник, только мешать буду. А я лягу… отдохну.

Я так и сделал. Все малые Камни, что у меня оставались, проглотил разом, всю горсть. Чужой Дух растекся по телу, добавился к моему, и я начал.

Ядро шло первым. Брюшное. Сорок позиций, сорок узлов, которые я набивал Духом два месяца и до того всю зиму, надо было теперь не наполнять, а опустошать: стянуть весь рассеянный по телу Дух в одну точку, в центр живота, слой за слоем.

Это была работа наоборот, против всего, к чему я привык за эти почти три года. Я учился разводить Дух по телу, вести его в самые дальние закоулки, пропитывать каждую жилу, и все мое умение, все навыки были заточены на это.

Обратному тело сопротивлялось изо всех сил, а я ломал собственный навык через колено. Тянул Дух, сматывал его, как сматывают размотанную нить в один тугой клубок: слой за слоем, виток за витком. А в животе медленно росла плотная горячая точка.

Где-то на середине стало совсем плохо. Тело, из которого уходил Дух, делалось пустым, гулким, и был миг, когда показалось, что я не собираю, а разрушаю, что своими руками уничтожаю то, что строил месяцами, и останусь ни с чем, с пустой оболочкой.

Я остановился. Руки тряслись, по спине тек холодный пот, и тело кричало мне, что делаю что-то непоправимое, разбираю по кирпичику дом, который строил с таким тщанием и заботой. Это был обман чувств, я знал, но знать и не верить телу — две разные вещи.

Переждал этот холод, заставил себя дышать ровно и напомнил себе то, что втолковывал Симонов: позиции остаются. Они никуда не денутся, тело не потеряет пропитки, просто резерв из них сливается для формирования Ядра. Я не разрушаю, а строю нечто новое.

И когда я в это наконец поверил, а руки перестали трястись, я продолжил. Точка в животе наливалась, тяжелела, делалась плотной, как маленькое солнце, и в какой-то миг сомкнулась сама на себе и загорелась ровным жаром. Ядро. Брюшной центр встал. Но это было самое простое.

Вторым пошел Дух Зверя. Голова. Его тоже надо было собрать в точку и провести на новую стадию — аналог уровня Камня. Я начал сжимать его, прессовать и в какой-то момент всерьез подумал, что у меня в мозгу образуется твердый Камень, как бывает на этой стадии у Зверей.

Камня не вышло, конечно. Я все-таки был человеком. Вместо физического камня в голове сгустился ком чистой энергии — плотный и горячий, тугой и невероятно яркий. И в тот миг, как он сомкнулся, зрение кардинально переменилось.

Я и так видел Дух благодаря своему Дару, видел чужую и свою силу, ее плотность, ее границы. А теперь, даже лежа с закрытыми глазами, вдруг увидел иначе, глубже на целый порядок: всю структуру Духа в деталях, ее токи, узлы и швы, тонкие линии, по которым сила течет и в которых застревает. Все то, что раньше угадывал на ощупь, теперь стояло передо мной ясно, как чертеж под лампой.

Глянул этим новым зрением внутрь себя и увидел собственные три центра разом: и Ядро в животе, и искру, которой еще только предстояло сформироваться в мое третье ядро, и то ядро в мозгу, что дало мне такую невероятную возможность и видение.

Хотя, пожалуй, называть его ядром было не слишком грамотно, да и с толку бы сбивало, когда я буду Симонову про все рассказывать. Не Ядро, а Око, раз оно сделало мой Дар настолько сильнее. Око открылось.

Камень принес не только зрение. Камень у Зверей всегда был о двух началах — разум и стихия, — и следом за зрением, на исходе вторых суток процесса, в глубине Ока проснулся чужой и звериный жар: тугой комок огня.

Наружу он не рвался, как когда-то рвался сам Дух Зверя, а тянулся к груди, к моему алому пламени, как ручей тянется к реке. Я позволил, и он влился в алое, став с ним одним, добавив ему веса и жара, которых раньше взять было неоткуда. Теперь мое алое пламя питали два огня разом: человеческий, от Искры, и звериный, от Камня.