Посидели мы молча еще немного. Говорить было не о чем, и любые слова сейчас только испортили бы это молчание. Под конец он тяжело поднялся, шагнул ко мне и положил на плечо руку, подержал так секунд десять, убрал и сказал:

— Ступай, поздно уже, а тебе еще назад добираться. И не вздумай из-за меня голову повесить! Обиду затаю и не прощу.

Вопрос был не решен до конца, я это понимал. Но старик был теперь далеко, в безопасности — на самом деле, не только от непонятных дельцов с арены, но и от правительственных агентов. Пока этого хватало.

А команда после той ночи стала другой. Вместе мы были и раньше. Но просто общие интересы и цели — это одно, и совсем другое, когда приходишь к своим за помощью, выкладываешь то, что прятал, а тебе помогают и не лезут с расспросами. Так не делают с попутчиками. Так делают только с теми, кого выбрали.

И это было видно в мелочах, не в словах. Яков при следующей встрече хлопнул меня по плечу чуть иначе. Артем перестал дуться, что я ему год ничего не рассказывал, и взамен принялся с горящими глазами выпытывать подробности всех до единого боев.

Наташа и вовсе не сказала ни слова, но когда мы расходились, задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем было нужно. И в этой лишней секунде уместилось то, чего она никогда не произнесла бы вслух.

Гриша поймал меня во дворе общежития под вечер, заступил дорогу и сразу прищурился, оглядев своим цепким взглядом барышника.

— Дело есть, — сказал он негромко и кивнул куда-то в сторону, подальше от чужих окон.

— Вижу, что есть. Говори.

Он достал из внутреннего кармана письмо, повертел, но читать вслух не стал. Пересказал своими словами, как делал всегда, отжав воду и оставив одну суть.

Игорь писал из Мильска. Давал знать своему человеку, как оно у них там оборачивается, чтобы я был в курсе.

А оборачивалось крупно. Борьба за то, кому из сыновей стать наследником рода Топтыгиных, вошла в полную силу. И Игорь — младший, тот самый, что два года назад снял с меня розыск и взял безвестного мальчишку в свою большую игру, — неожиданно для многих вышел в фавориты против старшего брата.

Вышел в каком-то смысле моими руками. Благодаря мне и тому, что мы уничтожили Лисий Хвост и Обжорный Крюк, а на полученные деньги Червин закупил кучу эликсиров, Червонная Рука за эти два года стала сильнейшей бандой Мильска. И они активно поддерживали Игоря, который когда-то помог Червину.

К тому же я достал для Игоря те духовные травы, которыми он и взял верх в их внутреннем родовом состязании, выгадав против брата целый год форы. А год в такой грызне дорогого стоит.

И докучи я сам, никому не ведомый когда-то парень, оказался вдруг вторым по практике в уездной академии. В больших раскладах это тоже что-то да весило: за такими, как я, чужой глаз видит будущую силу, а кто эту силу вырастил, на того от нее и тень падает.

Сама эта политика была от меня далека и трогала мало: чужие престолы меня не грели. Трогало другое. То, что стояло за сухими именами в Гришином пересказе. За ними стояли Иван Петрович и вся Червонная Рука — те самые люди, что приняли когда-то мальчишку, а отпустили в Вязьму полноценного второго номера в банде.

Я попробовал представить себе нынешний Мильск и понял, что не могу. Уже почти два года минуло с того дня, как я уезжал из Мильска на экзамены, и за это время там наверняка переменилось многое. Кто-то из прежних поднялся выше, а кого-то, может статься, уже и нет в живых.

Вся расстановка в банде давно легла по-новому, и город этот жил себе дальше без меня, сообщая о себе одними чужими письмами. Как-то это было… Грустно? Я коротко кивнул Грише, велел передать Игорю, что услышал, и мы разошлись каждый по своим делам.

А несколько дней спустя между двумя лекциями меня поймала в коридоре Фая. Налетела сбоку, румяная, запыхавшаяся от бега, дернула за рукав.

— Саш, мы с Ярославом женимся!

Я немножко опешил уже на этом моменте, но Фая продолжила:

— На этой неделе, в пятницу! Ярослава после учебы сразу домой отзывают, в Мильск, по семейным делам. Ждать каникул не можем, и нам разрешили расписаться, еще пока идет учеба. — И добавила тише, без напора: — Ты заглянул бы, а? Будто мимо шел. Мне будет приятно.

Звала негромко, будто украдкой, и я хорошо понимал почему: позови она меня в открытую, гостем, пришлось бы объяснять, кто я ей такой и откуда взялся. А в эти объяснения лучше было не лезть ни ей, ни тем более мне. Сказал, что загляну, если выйдет, и она просияла так, будто я ей пообещал невесть что.

В пятницу, ближе к вечеру, я пришел в парк за южным корпусом. Место это знал плохо, бывал тут от силы раз или два за весь год. Свадьбу справляли скромную, без всякого размаха: Академия таких трат не покрывала, а у Ярослава за спиной была лишь боковая ветка Топтыгиных, не говоря уже про Фаю, и денег на пышное торжество ни у кого не водилось.

Зато к концу мая парк стоял в ранней летней зелени, молодая листва просвечивалась солнцем насквозь, и теплый предвечерний свет ложился ровными пятнами на траву и на десяток гостей, разбившихся на две негустые кучки — его да ее.

Встал я поодаль, у боковой дорожки под старой раскидистой липой, чтобы все видеть, но самому в глаза не бросаться. Гостем я тут был лишним, чужим для каждого, кроме одной невесты.

С Фаиной стороны родных не было вовсе, только подруги. Тетя Катя с дядей Севой банально не потянули бы билеты, тем более в две стороны, да и так было даже лучше. Они все еще считали меня мертвым и, приедь они каким чудом, вполне могли случайно наткнуться на покойника, которого два с половиной года назад схоронили без тела.

При этом едва я обвел глазами поляну, как тут же выхватил в стороне ото всех Дмитрия Топтыгина. Большого удивления во мне не поднялось. Отца жениха на свадьбе всегда ждешь, плюс он был Кругом и, наверное, мог позволить себе билет. Ну и раз Ярослава отзывали в род, было логично, что за ним приедет отец.

Его присутствие было не слишком мне приятно, но я не собирался как-то акцентировать на этом внимание, переведя взгляд на молодоженов.

Фая стояла рядом с Ярославом в простом светлом платье, без дорогих кружев и шитья, и лицо у нее было такое, какого я сроду не видел и не чаял увидеть. Я ведь помнил, как на том деревенском празднике, что справляли в честь ее же Духовных Вен — редкой удачи на всю округу, она стояла посреди общего веселья бледная и подавленная, глядела в стол и не поднимала глаз, будто ее не чествовали, а вели на казнь.

Сейчас от той девочки не осталось и следа. Она вся светилась изнутри и не могла устоять на месте от счастья, поминутно оглядывалась на Ярослава. Коротко, украдкой, будто все проверяла, не приснилось ли ей это и не отнимут ли.

Я не мог не заметить, что Ярослав находился на пиковом Сердце, а это для парня из мелкой боковой ветки, без больших денег и сильных учителей за спиной было далеко не пустяком. Фая, кстати, тоже поднялась до пика, хотя и было заметно, что прорыв произошел совсем недавно, но ей помогало ее особое телосложение, а Ярослав таким похвастаться не мог. Но руку Фае подал бережно, придержал в своей, и по одному тому, как он это сделал, видно было без всяких слов, что берет ее не из расчета и не из выгоды.

Ярослав надел Фае на палец простое тонкое колечко, а ее губы задрожали и скривились, и она часто-часто заморгала, чтобы не расплакаться при всех. В этот самый миг я перевел взгляд на Дмитрия и застал на его лице короткую, скупую улыбку, которой он, верно, и сам за собой не заметил, глядя на сына с невесткой. И она тут же спряталась, едва он почуял ее за собой.

Я тоже улыбнулся. Девчонка, что когда-то дралась со мной всерьез, в кровь, защищая честь старшего брата, и которую я тогда с трудом одолел и прижал к земле, выходила теперь замуж по любви, и у нее все было хорошо. По-настоящему хорошо, лучше некуда. И к этому ее хорошему я, как ни поверни, тоже руку приложил, хоть она об этом не знала и знать не могла.