Артем уставился на Яна с новым подозрением, потом махнул рукой и потребовал реванша, который, само собой, тут же продул, не успев толком разыграть. Наташа сидела в углу с книгой, читала молча, неторопливо переворачивая страницы, и на возню за столом почти не реагировала. Только раз подняла глаза, когда Артем особенно громко возмутился очередной раздаче, и тут же опустила обратно.

Виктор спал, привалившись виском к обшитой стенке, и спал так крепко, как умеют спать только те, кто привык урывать сон где придется.

А Катя болтала за троих — то ли от нервов, то ли от воодушевления, то ли от всего сразу. Она трещала про столицу, которую никто из нас в глаза не видел, про турнир, про то, какие там, по слухам, дома до самого неба и какие сильные собираются Маги со всех тринадцати Академий.

На одном долгом перегоне, когда за окном без конца тянулись пустоши, я спустился из общей зоны на первый этаж и встал в коридоре, откуда, как уже было выяснено, ровный стол пустошей выглядел совсем иначе, нежели сверху. В какой-то момент рядом со мной встала Наташа.

— Я рада, что ты нашел способ попасть на этот турнир, — сказала она наконец минуты через три, не поворачивая ко мне головы и глядя в окно.

— Я тоже, — ответил я.

И все, больше мы не сказали друг другу ни слова. Стояли рядом и смотрели в окно. С ней так часто выходило, с самой Рятки: можно было молчать вдвоем, и молчание не давило, не тяготило, а было по-своему хорошим.

А на четвертый день поезд пришел в портовый город, и я впервые в жизни увидел море.

Я родился в деревне без стен, с одним ветхим частоколом по кругу, и до какого-то возраста не видел ничего крупнее. Потом был Мильск, показавшийся мне тогда огромным шумным городом. Волостные города — еще крупнее. Потом Вязьма, уездный центр, больше Мильска во много раз, в которой я поначалу терялся. Мне думалось, что мало-помалу привык к масштабу и что меня уже трудно удивить размером чего бы то ни было.

Море меня удивило.

Я вышел на причал вместе со всеми, и оно открылось разом, целиком, до самого горизонта. Одна сплошная, серо-синяя вода в мелкой ряби под ветром, уходящая туда, где сходилась с небом в размытую полосу. И нельзя было разобрать, где кончается море и начинается небо.

Резко пахло солью и еще водорослями, рыбой, мокрым деревом старых причалов. Белые и наглые птицы с криками кружили над лодками, дрались из-за чего-то в воздухе. И ветер шел другой, чем на суше: не порывистый, а ровный и плотный, с привкусом соли на губах.

Я стоял на самом краю причала, парень из деревни, которая три года назад была всем моим миром, и смотрел на воду, которой не было конца. Ничего не считал, не прикидывал по привычке. Просто смотрел. Артем рядом сказал что-то про то, сколько же тут, едрена вошь, воды.

А может, это я сказал…

Корабль был под стать морю.

Огромный. Таких я не то что не видел, а даже вообразить не мог, что человеческие руки строят подобное и что оно держится на воде, а не идет камнем ко дну. Длинный, в несколько этажей над водой, с высокими трубами, белый, с темной полосой по борту.

Без всякой роскоши напоказ: каюты, общие залы, открытые палубы для пассажиров. Чистый рабочий транспорт. Но размер. Он стоял у причала так, как стоит дом — неподвижно и основательно, и люди рядом с ним казались муравьями у подножия горы.

Команду нашу развели по тесным, но опрятным каютам, и через несколько часов после погрузки корабль отошел от причала. Я почувствовал это телом раньше, чем понял умом.

Пол подо мной едва качнулся и плавно пошел вперед. Причал за иллюминатором поплыл назад, между нами и сушей легла полоса воды, и эта полоса все ширилась, пока берег не превратился в тонкую темную черту.

Плыть предстояло несколько дней. Я выходил на палубу всякий раз, когда мог, потому что в каюте было душно, а наверху стоял тот самый плотный соленый ветер и можно было без конца смотреть на воду, которая нигде не кончалась.

Вот тогда, на второй день, на верхней палубе, я его и заметил. Но сначала почувствовал, еще не глядя в ту сторону.

Давление в воздухе, тяжесть в груди, ощущение чужого Духа такой плотности, какой я не встречал ни разу. Я обернулся на это ощущение машинально, как оборачиваешься на резкий звук за спиной, и увидел мужчину у борта.

Он стоял один и смотрел на воду. За сорок ему было, может, даже ближе к пятидесяти, но крепкий и прямой, не старик ни в коем случае. Одет странно: не по-дорожному и не по-деловому, а ярко, броско, как не одеваются обыкновенные люди, опасающиеся чужого взгляда. И держался он с той непринужденностью, какая бывает только у тех, кому решительно некого опасаться нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах.

И Дух его меня поразил. Я невольно, совсем не подумав, по выработанной на арене привычке скользнул по нему Оком, как скользил по любому сильному противнику перед боем, оценивая, чего ждать. И Око показало такое, от чего внутри похолодело.

Этот человек был настолько сильным Магом, что ректор Вяземской Академии, Маг Пятого Круга, сильнейший человек, какого я знал лично, рядом с ним показался бы подростком против взрослого мужа. На голову выше.

Седьмой Круг, не меньше, а то и выше, я и сравнить толком не мог — не с чем было сравнивать. Столько силы, спрессованной в одном человеке, не видел никогда. Око само, помимо моей воли, впилось в него, разглядывая эту чудовищную мощь, потому что просто не могло не разглядывать.

И он это почувствовал.

Повернул голову медленно, без рывка и посмотрел прямо на меня через всю широкую палубу. Не с угрозой посмотрел или с гневом. С интересом.

Он понял, что его просканировали, и понял в тот же миг, кто: мальчишка у дальнего борта. Один из студентов, желторотый юнец, который не просто скользнул любопытным взглядом, каких на него за день падает сотня, а посмотрел тем особым зрением, каким смотрят считаные единицы на свете.

Наши взгляды встретились и держались секунду-другую. Я заставил себя не отвести глаза рывком, потому что отвести значило признать, что меня поймали с поличным, как воришку.

Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня в ответ. Потом отвернулся обратно к воде — неторопливо, будто ничего и не произошло.

Со стороны и правда ничего не произошло. Он не подошел, не заговорил, не сделал ровным счетом ничего. Но мы оба знали, что отметили друг друга и занесли в память. Я отметил, что на этом корабле, идущем к турниру, плывет в одиночку Маг Седьмого Круга, и едет он почти наверняка туда же, куда и мы.

А он наверняка отметил, что среди турнирной зеленой молодежи затесался кто-то, кто видит чужой Дух так ясно, как видят мало какие высшие Круги. Я ушел с палубы первым, через силу замедляя шаг, чтобы не выдать, как колотится сердце под ребрами, и весь остаток дня ругал себя последними словами.

Око сработало по привычке, выработанной на арене, где сканировать противника было делом обычным и безопасным. А здесь оно само, без спроса ткнулось в человека, которого трогать не следовало ни в коем случае, и человек этот сразу все заметил.

Тот самый факт, что я отметил еще у ректора. Пока Око спит, оно невидимо, но стоит ему заработать, и его видят те, кто умеет смотреть. Хорошо хоть, что заметил он, кажется, один только скан. Но и этого хватило, чтобы меня запомнить.

Весь остаток плавания я держал Око на крепком замке, а на палубу выходил заметно реже. Если уж выходил подышать, того мужчину больше не трогал, хоть и видел его издали еще пару раз.

Он на меня внимания не обращал, во всяком случае внешне. Стоял себе у борта, смотрел на воду или неспешно прогуливался, ни с кем не заговаривая. Я старался держаться от него подальше, не попадаться на пути.

Наконец корабль пришел в порт на другом, незнакомом континенте, где даже воздух был другим на вкус. Там нас пересадили на новый поезд, такой же большой и защищенный, как первый, и на нем предстояло ехать через невиданные земли еще пять дней, к самой столице планеты.