К чему ведет, стало понятно раньше, чем он договорил.

— Нужно уже сейчас начинать учиться гонять Искру, — сказал я. — Туда-обратно.

— Туда-обратно, — подтвердил он. — Каждый день. Пока движение не станет таким же простым, как дыхание. А когда станет, учись добавлять тот самый сбой, уводить колебание в кольцо и держать его. Это долго. Легко не будет. Первые недели будешь чувствовать себя дураком, который переливает из пустого в порожнее и не видит толку. Это нормально. А однажды просто почувствуешь, что пошло, и с того дня начнется настоящая работа.

— А когда появится Ядро, кольцо придется учить заново?

— Движение останется тем же, — сказал он. — Перенесешь привычку с Искры на Ядро, подгонишь немного под новый узел, и все. Если, конечно, к тому дню привычка будет твердой. Поэтому начинай сегодня, не завтра.

— Каковы, по-вашему, шансы, что сработает? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Честно говоря… мне кажется, что небольшие.

Симонов вздохнул.

— На своем теле я это проверил, и плюс-минус сработало. Но у меня Чары, и я не могу вернуться к Ядру, тем более к нескольким. Слишком много переменных. Это во-первых, и это меньшая из проблем. Другая проблема в том, сможешь ли ты в принципе научиться поддерживать такое вращение, в том числе в бою на турнире. И самый большой вопрос: хватит ли этого, чтобы реально сымитировать Круг. Но, к сожалению, ничего другого я так и не смог придумать за все эти месяцы.

Был, конечно, еще один вариант: не ездить на турнир и вообще не прорываться на Ядро. Остаться сильнейшим до Круга, и, когда доберусь до пика Тела, так, скорее всего, и будет.

Но турнир мне был нужен не ради славы и даже не ради денег, хотя и денег там можно заработать столько, что и не снилось. Турнир был шансом, когда безродный мог получить то, чего иначе добиться крайне сложно: право стать аристократом.

Ради этого я и затевал все остальное — и арену, и риск каждого боя. Отказаться от нее значило похоронить все, ради чего я так старался все эти месяцы, так что Симонов был прав: другого выхода у нас и правда не оставалось.

На улице уже стемнело. Двор был пуст, в паре окон горел желтый свет, где-то наверху скреблась не то кошка, не то ветка по стеклу. Если кольцо не обманет Магов, то меня ждет тюрьма, а потом, вероятно, виселица. Но отказ от попытки был равносилен смерти.

А значит, у меня впереди еще много работы. Начать ее я решил сегодня же, как доберусь до своей комнаты: сесть, закрыть глаза и в первый раз качнуть искру вниз и вверх по той самой линии, о которой говорил Симонов.

Однако, занимаясь искрой ночами — благо мой нынешний уровень позволял спать всего часа по четыре в сутки, — я не забывал и про физические тренировки, которые как раз предшествовали ночной практике. И в один из таких вечеров задержался в тренировочном зале дольше обычного.

К ночи зал почти опустел. У дальней стены двое старшекурсников снимали с рук обмотки и переговаривались вполголоса, собираясь уходить. Под потолком гудели лампы, и свет ложился ровными пятнами на пол. Я застрял на одном переходе и не желал его бросать.

Серия была вроде бы простая, но я гонял ее третий вечер: рубящий сверху, доворот корпусом, и из доворота — косой снизу под левую руку противника. Первые два движения шли как по маслу. На третьем тяжелый топор проваливался чуть дальше, чем надо, обух тянул кисть вниз, и косой выходил с запозданием в долю мгновения. В бою эта доля стоила бы мне головы.

Я снова поднял топор. Рубящий, доворот, косой. Обух ушел вперед, кисть дрогнула. Не то.

Опустил оружие, перевел дыхание, размял пальцы. В груди ровно теплилась Искра: стоит только потянуть, и тяжесть станет перышком, а переход сложится сам собой. Но я должен был научиться делать это без усиления белым пламенем.

Рубящий, доворот, косой. Рубящий, доворот, косой…

В дальнем углу работал еще один студент. Я заметил его, когда вошел, и краем глаза держал с тех пор, не оборачиваясь.

Невысокий, коротко стриженный, рыжий, с веснушками по скулам. Я знал его, как знал в Академии всякий: Ян Суворов, первокурсник, тот самый, что набрал на вступительных пятьдесят тысяч баллов — цифру, в которую было невероятно сложно поверить даже после подтверждения от самой академии и ректора. Расписание у первого курса было другое, но дополнительно заниматься ему, разумеется, никто не запрещал.

Он работал с двумя короткими кинжалами и работал красиво. В какой-то момент я перестал делать вид, что не смотрю.

От его ступней и от запястий по полу разбегались тонкие темные полосы, как трещины в стекле. Они ползли, тянулись к стенам, и в какой-то миг отрывались от пола и вставали.

Тень поднималась за его спиной и била коротким росчерком вперед, через его плечо. Сгусток темноты срывался от левой ноги и шел в бок воображаемому врагу, пока сам Ян резал кинжалами по центру. Три удара разом, с трех сторон, и все три он вел не глядя, явно чувствуя свои тени так же, как я чувствовал собственные руки.

Самое странное было в том, что тени не повторяли его движений даже с поправкой на траекторию. Пока кинжалы атаковали по прямой, тень за спиной заходила сверху, а вторая кралась по полу к чужим ногам. И каждая держала свое направление, как держит его отдельный боец.

Он был один и не один одновременно. Тьма доставала те углы, до которых Ян не дотягивался, и закрывала спину, которую сам он подставлял.

Парочку Магов тьмы или тени я видел и раньше. Но те по большей части прятались в темноту и использовали укрытия.

Ян не прятался. Он дрался сразу группой, оставаясь в одиночестве, и тьма работала на него, как хорошо вышколенная свора, которой не нужен поводок.

Старшекурсники ушли. Стукнула дверь, мы остались в зале вдвоем, и стало слышно, как мягко шаркают по полу подошвы Яна.

Он начал новую серию.

Шаг вперед, кинжалы пошли в центр, коротко и зло. В тот же миг две тени метнулись в стороны: одна вправо и за спину противнику, другая влево и низко, под колено воображаемого противника.

Я поймал этот момент из-за его резкости, и тело сработало само, как срабатывало в каждом бою: куда встать, как развернуть топор, чтобы накрыть центр и не открыть спину.

И сразу же я понял, что зашел в тупик. Топор один. Лезвие закрывает одно направление, обух — второе, если довернуть. Третье оставалось голым. Я перекрывал только два вектора из трех, а третий доставал меня свободно, в спину или под колено — как повезет.

Задача была сложная, и я завис над ней, забыв, почему вообще решаю ее. Ян остановился и опустил кинжалы, тени втянулись обратно в пол. Он повернул голову и посмотрел на меня. Не с вызовом или вопросом, а просто с любопытством.

Взгляд я не отвел. Он не сказал ни слова. Развернулся и начал серию заново, на этот раз медленно.

Тот же шаг вперед, но в половину скорости. Удар кинжалами в центр так, что я успевал прочитать каждый поворот сустава. Правая тень отделилась от пола лениво, и я видел, как она встает, где встает, в какой миг бьет.

Левая тень тоже нырнула под колено вдвое медленнее прежнего. Он раскладывал свою атаку передо мной по косточкам, будто говорил: смотри, вот как это устроено, теперь твой ход.

Я шагнул. Не назад, как тянуло сперва, а вбок и чуть вперед с разворотом.

Топор пошел не наотмашь, а ближе к телу, и схватил я его рядом с лезвием, чтобы оно накрыло центр, защищая от кинжалов, а длинным древком легло на линию, что метила за спину.

Один угол закрыт, второй перехвачен древком. Левая тень, что била под колено, доставала по-прежнему, но лишь вскользь: шаг вперед увел меня с ее острия, и удар прошел бы по касательной.

Неидеально. Но в полноценном бою, где моим следующим движением была бы контратака, ему бы пришлось выбирать: дотягивать контроль либо уходить из-под удара топора. Было очевидно, что он бы выбрал.

Собственно, это я и продемонстрировал, перейдя к замаху в обратном направлении «крюком», будто собирался поднять противника на острый край лезвия топора и подбросить высоко в воздух.